Только хорошее полностью

в которой дотоле еще никому

дорогу себе озарять не случалось.

Светильник светил, и тропа расширялась.

Владимир Николаевич мне сказал:

— Третий звонок, в зале гаснет свет. Мы в центре хора оставим небольшой просвет. Сначала выхожу я, потом Вы, я отхожу немножко в сторону, Вы читаете, после этого сразу музыка.

— Хорошо!

И вот сижу снова в Консерватории, волнуюсь ужасно, жду своего выхода. А я привыкла в театре: первый звонок, второй — трансляция. Ну и расслабилась. В гримерной. В Консерватории. На третьем этаже. Вот на такущих каблуках. Одетая. Сижу. Все. Звонков никаких не слышно. И вдруг понимаю, что как-то странно тихо. Что-то никого нет. Я бегом на этих каблучищах вниз с третьего этажа по щербатым ступенькам влетаю на сцену: свет только что погас и: «Когда она в церковь…». Боже мой, я не пропустила ни одного слова! Это точно Ангел-Хранитель помог. Иначе объяснить невозможно. Во-первых, дикое волнение — надо успокоиться, дыхание сбито, а я уже на сцене. И все в порядке. И дыхание сразу наладилось. Прямо в последнюю секунду. Минин, наверное, даже не заметил, что произошло. А меня потом еще весь вечер колотило.

Кстати, «Сретенье» я стала читать в своих концертах, оно замечательное! Когда понимаешь и «обживаешь» Бродского, он становится удивительно прост. И «Сретенье» очень простое оказалось.

Петь мне Владимир Николаевич больше не доверял после моего «белого» вскрика в театре Моссовета, но поработать вместе пригласил. Снова это был концерт духовной музыки, и он дал мне удивительный текст: обращение к Богородице монаха 17-го века. Причем это даже не молитва. А вот так:

«Вопль к Богоматери». О чем молить Тебя, чего просить у Тебя? Ты ведь Сама видишь, знаешь Сама, посмотри мне в душу и дай ей то, что ей нужно.

Ты, все Претерпевшая, все Премогшая, — все поймешь. Ты, повившая Младенца в яслях и принявшая его своими руками со креста. Ты одна знаешь всю высоту радости, весь гнет горя. Ты, получившая в усыновление весь род человеческий, взгляни и на меня с материнской заботой. Из тенет греха приведи меня к своему Сыну. Я вижу слезу, оросившую Твой лик. Это надо мной Ты пролила ее и пусть смоет она следы моих прегрешений.

Вот я пришел, я стою, я жду Твоего отклика, ничего не прошу, только сердце, мое бедное человеческое сердце, изнемогшее в тоске по правде преклоняю к Пречистым ногам Твоим!

О Богоматерь! О Всепетая! Дай всем, кто зовет Тебя достигнуть вечного дня! И лицем клицу приклониться к Тебе!

Когда Минин жил у нас на даче мы перезванивались очень часто. Сейчас немножко реже — но это не имеет никакого значения. У него 10-го января день рождения, поздравляю всегда. А он говорит:

— Я никак не дозвонюсь к Вам в Ваш день рождения — Вы мне не отвечаете.

— Да это не важно. Я знаю, что Вы любите меня, а я люблю Вас. Я Вас просто обожаю.

И это — абсолютная правда.

Однажды я пришла к нему, притащила какие-то продукты, а он вынимает икону Николая Чудотворца очень известного иконописца 17-го века. А икона намоленная-намоленная: «Возьмите. Вот это я хочу Вам отдать». И это даже не подарок был, а дар.

Да. Именно дар.

Как все-таки Булгаков прав: «Причудливо тасуется колода»… Ни один человек на земле не встречается случайно. Все даны для чего-то.