Но и у меня случилось парочку аварий. Однажды везла Олю маленькую в музыкальную школу и страшно ее ругала за то, что она плохо выучила урок. А Оля сзади сидела, я увлеклась воспитательным процессом, обернулась к ней, что-то сурово говорю, и вдруг… Ба-бах! Втыкаюсь в «Волгу». Выхожу, смотрю: у «Жигуленка» ничего, а у «Волги» весь бампер помят. Говорю: «Извините, извините, виновата». Отдала рублей пятьсот где-то, такие тогда были цены, и все.
Вообще, когда какой-нибудь инцидент случается на дороге, я всегда выхожу и первая извиняюсь. Очень боюсь, что водитель начнет кричать. «Только не кричите — я виновата».
Еще была смешная история. Лет пятнадцать — двадцать назад еду с дачи. Надо было срочно в Москву, поэтому сорвалась, в чем была: в каких-то вытянутых на коленях тренировочных штанах, чуть ли не в галошах. И на трассе за большой фурой не увидела, что переключился светофор, а там как раз пост ГАИ. Меня останавливают, заводят в эту будку.
— Все, надо права отбирать.
А у меня с собой в машине были книжечки Гафта с его факсимиле. Говорю:
— Ребят, не надо. Давайте я вам лучше книжку мужа своего подарю?
— А кто Ваш муж?
— Гафт Валентин Иосифович.
Смотрят на меня недоверчиво:
— Да не-е-е-е-е-т, не может быть.
А у меня видочек тот еще — колхозница абсолютная.
— He может быть у Гафта такой жены.
Ну… Книжку подарила — права оставили. Хотя сомневались сильно. Еще Левитин говорил, что у меня абсолютно актерское лицо. Гримом можно из него сделать что угодно. Самую красавицу-раскрасавицу. А без грима просто лепешка. Не знаю, лепешка — не лепешка, а одну из самых красивых женщин русской литературы мне все же довелось сыграть.
«Белую гвардию» с Хомским мы начинали репетировать как… мюзикл. Репетировали-репетировали, репетировали-репетировали… Я себе страшно нравилась! Потому что была тогда достаточно худенькая, в удовольствие получалось — и петь, и танцевать! А потом все остановилось. В чем-то не сговорился театр с композитором. Как я теперь понимаю — Бог отвел. Ну не должна была моя Елена Тальберг стать героиней мюзикла.
Где-то месяца через полтора Павел Иосифович решил: «Нет, будем ставить «Дни Турбиных». Пьесу». Хотя название спектакля так и осталось — «Белая гвардия».
Хомский, все-таки, очень мой режиссер. Я совершенно не могу работать, когда не чувствую доверия. Просто зажимаюсь, чахну. А он верил. Вообще артистам верил и любил их. И эта его вера, эта его любовь создавали совершенно особенную атмосферу на репетициях, а потом и в спектакле. Атмосферу Дома.
У нас, собственно, на сцене и был только дом. Тот самый, где никогда не следует «срывать абажур с лампы, и убегать крысиной побежкой от опасности в неизвестность». Был абажур, был стол, печка с изразцами — теплый дом Турбиных.
Спектакль должен был начинаться со сцены с Петлюрой, но потом Хомский решил, что это лишнее. Дом — семья, братья и сестра, друзья — вот главное. А вокруг этих уютных стен бушует мир, забирает людей, уничтожает город, страну, жизнь. И это было абсолютно верное решение.
Как-то все в этом спектакле для меня сошлось. Во-первых — Михаил Афанасьевич Булгаков. Конечно, я читала и «Белую гвардию», и «Мастера и Маргариту»… но, в «Днях Турбиных» меня невероятно поражали диалоги. У Булгакова удивительно человеческая речь. Наверное, больше чем у любого другого нашего классика. И в какой-то момент Елена просто стала частью меня. Абсолютно. Я даже не знаю, где мы соединились. Просто, она — это я, я — это она. Только, наверное, в лучших своих проявлениях. Елена — это абсолютно мое, мое, мое. Я ведь не из тех, которые требуют обожания, преклонения. И Елена «золотая» тоже — не из тех. Просто вот такая жизнь. И в этой жизни вокруг нее — все мужчины, все военные. (Аннушку, прислугу, мы оставили в романе. В нашей «Белой гвардии» есть только единственная женщина — Елена. И еще одна, дух которой витает незримо в этом доме — покойная мама, «светлая королева». Белая королева.)
Кстати, вот интересно, когда наш спектакль уже шел лет пять, наверное, меня пригласила одна благотворительная организация записать на диск отрывок из «Белой гвардии» именно про маму — «Белую королеву». Они как-то специально подбирали голоса кон периодически «нагоняли» старшеклассников. И вот однажды мы с Сашей играем сцену, где Шервинский делает Елене предложение. Именно в этот момент, в районе амфитеатра, ребята начали похахатывать, бутылка какая-то звякнула. А у меня фраза по тексту: «Скучно мне, тоскливо, одиноко… Хорошо. Я согласна». Поворачиваюсь прямо на зал и им, в амфитеатр, туда говорю: «так мне скучно, тоскливо… от этого хамства…». В зале наступила такая тишина! Невероятная. А дальше уже развернулась к Шервинскому: «… я согласна».
Мы играли этот спектакль лет десять. Причем, играли