— Это же замечательно, Берг, это же настоящее чудо! — проговорил Келли осторожно и как-то вопросительно, будто пытаясь сказать: «Отчего же ты не радуешься?»
Берг не ответил, и Келли спросил.
— Хочешь что-нибудь? Пить, есть?
— Спать хочу. Но ты не уходи, останься, если не занят.
— Конечно, Берг. Конечно. Я сделаю тебе массаж.
Берг закрыл глаза. Он не чувствовал прикосновений Келли, но ощущал его близкое присутствие, запах массажного масла, прислушивался к тихому дыханию. Если бы можно было заснуть вот так, тихо и спокойно, заснуть навсегда…
А потом это случилось. Сначала Берг не обратил внимания на маленькую точку немного выше локтя, чуть заметно пульсирующую теплом. Потом ощущение стало сильнее, пульсация сменилась лёгким покалыванием. Берг распахнул глаза почти со страхом. И тотчас же встретился взглядом с Келли, в глазах которого безмятежный покой мгновенно сменился тревогой.
— Что, Берг? Что-то случилось? Ну, не молчи, говори же!
— Келли… Выше локтя. Правее… Да, здесь. Мне кажется, я чувствую…
— Силы Света, Берг! Ведь это… Ну, что, чувствуешь? — залепетал Келли, волнуясь. Он положил руку Берга себе на плечо, прижав запястье щекой и пробегая тонкими пальцами по предплечью, будто скрипач, подхваченный вихрем вдохновенной мелодии.
— Да, да… Келли, ещё, сильнее!
— Все хорошо, Берг! Ты только не волнуйся, пожалуйста!
Его пальцы задевали невидимые струны, отзывающиеся острыми электрическими разрядами в плече, в запястье, в сердце. Берг взмолился:
— Подожди! Подожди минуту!
Глотая воздух, сгустившийся до болотной тяжести, Берг закрыл глаза. И тотчас же почувствовал прикосновение теплых пальцев к шее, уловил нежный запах мяты и лаванды, напомнивший ему, что он ещё жив.
А новая жизнь бежала по его венам, языками огня охватывая левую руку от плеча до запястья. Берг резко выдохнул. Повернув голову, успел прижать щекой прохладную ладонь. Проговорил, почти касаясь губами тонкой кожи:
— Подожди, Келли… Дай мне минуту…
Минута в его руках. Ладонь под щекой, лёгкие пальцы чуть заметно касаются волос, и так легко поверить, что вот сейчас, в этот самый миг всё изменится, и случится чудо, и вернётся небо.
Его дыхание так близко, а в словах тревога:
— Берг… Нужно позвонить в клинику. Может быть, мы должны что-то делать?
— Звони…
И исчезла тёплая близость, зато к боли в левой руке добавилось покалывание в правой. Или это только показалось? А может быть, это всё только кажется ему?..
А потом в комнате стало тесно и шумно. Там суетился плачущий Элоиз, о чем-то спрашивал радостный Гарет, Келли пересказывал то, что порекомендовали ему в клинике:
— Лёгкий массаж… Держать руки в тепле… Лучше обойтись без обезболивающих и снотворных препаратов, но при сильных болях можно принимать ненаркотические нестероидные анальгетики…
Элоиз принёс старый шерстяной свитер, отрезал рукава. Когда тяжелые руки-плети Берга просовывали в эти рукава, он чувствовал чужие прикосновения, будто короткие и не слишком сильные разряды тока. Элоиз предложил открыть шампанское. Берг отказался: побоялся сглазить. Келли неожиданно поддержал его опасения:
— Да, в клинике сказали, что чувствительность может исчезнуть, а через несколько дней снова вернуться…
Берг устал от этой суеты, от переизбытка эмоций, от смеси радости, страха и боли. Он пытался выставить Элоиза и Гарета прочь, те вроде бы уходили, но вскоре возвращались, и только после ужина Берг наконец-то остался один.
За окном шумел дождь, ветер стучал в окно, скулил под крышей. Вернулась боль, старый враг, знакомый и оттого нестрашный. Эта боль была предвестником жизни. Его тело рождалось заново, а родов без боли не бывает. Вопили внезапно разбуженные нервы, дрожали в судорогах дряхлые волокна мышц, сотни острых игл пронзали воспалённую кожу. Впервые за многие годы вдруг вспомнился последний полёт, запах гари, тяжёлое, тёмное отчаяние неизбежной гибели. Панические крики Крейга, бывшего второго пилота, бывшего лучшего друга. По его вине подбили их самолёт. По его вине Берг стал калекой.
Впрочем, Крейг и не пытался оправдываться. Сам составил рапорт, сам подал в отставку. Его лишили звания и выбросили из авиации. И он ушёл к мужу и сыновьям, ушёл на своих ногах.
Когда Берг вышел, а вернее — выполз из госпиталя, они ещё некоторое время общались. Крейг вымаливал прощение, бесконечно вспоминал последний полет, и однажды, в особенно паршивый день, Берг не выдержал, наорал на друга. Сказал ему: «Да, это ты виноват! Посмотри на меня, как мне жить теперь?» Потом ему было очень стыдно, и он даже позвонил Крейгу, извинился. Тот ответил что-то вроде: «Ты меня никогда не простишь, так что лучше нам с тобой не видеться пока. А то я только тебя злю». И было это больше двух лет назад.
Когда он встанет на ноги, он непременно разыщет Крейга. Придёт к его дому на своих двоих, пожмёт руку. Скажет: «Вот видишь, я в порядке. Значит, и тебе терзаться ни к чему». Сейчас звонить не время. Не нужно, чтобы друг видел его таким.