Никогда бы не думала, что я на это способна — задержать дыхание от вида крепкого мужского пресса и темных подмышек, мелькнувших перед глазами. От вида сбегающей к паху дорожки волос, исчезнувшей за поясом низко сидящих на бедрах джинсов. Почему? Ведь я столько раз до него видела полураздетых парней.
Я смотрю на грудь Стаса и у меня заходится пульс и пересыхает горло. Так происходит всегда, когда мы остаемся одни, но сейчас… Я едва чувствую пол под собой, настолько удивлена увиденным.
— Да, хорошо. Просто… Просто откинь плечи. Обопрись о стену, и смотри на меня…
Секунда… Две… Три…
Господи, я слышу, как оно мерно тикает — наше время, вновь оказавшееся здесь. Раздвинувшее границы вокруг нас до бесконечности! И в этих границах снова есть только мы и притяжение — вязкое, горько-сладкое, которому противиться все сложнее.
Он делает, как я прошу. Откидывает плечи и упирает затылок в стену. Вытянув ногу, вторую подгибает под себя, оставляя руки свободно лежать на бедрах. Смотрит прямо, без вызова, без стеснения позволяя рассмотреть свое красивое и сильное тело. Тело молодого мужчины, в отличии от юркого красавчика Бонне. Слишком гибкого и жизнерадостного, чтобы отыскать в нем нужные черты.
Расслабленная поза. Обманчиво-расслабленная если не знать, не чувствовать, как он напряжен. Сейчас за него говорят глаза. Мне достаточно смотреть в них, чтобы отобразить своего Бродягу на выступе скалы. Одинокого как ветер, что треплет его темные волосы. Застывшего в соленых брызгах зимнего океана. Мелких, болезненно-колючих, ледяных, как застывшая память, что разъедает само сердце.
Да, именно таким я рисовала своего Бродягу в воображение. Именно эти глаза искала и не могла найти. Такими видела его плечи, шею, грудь, подставленные стихии. Только в моих видениях на оголенной груди не было надписи и поразивших меня слов. С левой стороны. Там, где бьется…
Я снова и снова смотрю на парня, отказываясь верить.
«There is only Elf in my heart» — на гладкой, загорелой коже.
«Только Эльф в моем сердце» — каллиграфическим шрифтом. Витиеватым в названии прозвища. Красивая работа.
— Господи, Стас, ты с ума сошел. Это же… это татуировка?!
— Нет.
— Но как же…
— Для меня — нет, Эльф. Это моя жизнь и мое сердце.
Я не знаю, что сказать, но откликаюсь всем существом. Не понимая Стаса, — того жестокого и злого мальчишку, когда-то ненавидевшего меня, — не понимая себя.
Ведь не искал, забыл, тогда почему? Так глубоко, по живому — почему?
Я опускаю глаза, снова смотрю в лицо, на лист и рисую. Рисую, когда становится темно и приходится включить свет. Когда небрежный узел волос распускается, и я спешу отвести его набок скорой рукой — потому что не до него, не сейчас, после. Когда вместо слов говорит вдохновение.
— Стас, я хочу тебя спросить. О личном. Можно?
Я почти уверена, что он откажет. Не про Стаса песня об откровении. Прогоняю смущение от своей смелости, но оно все равно выступает пятнами на скулах.
— Спрашивай. Но только вопрос за вопрос. И честный ответ. И я спрошу тебя первым.
— Хорошо.
— Где ты познакомилась с французом? На самом деле.
Неожиданно. Неужели не поверил?
Я продолжаю накладывать грифелем мелкие штрихи.
— Во Франции, в Версале. Все так, как я и рассказала за столом.
— Как быстро вы стали жить вместе?
Это второй вопрос, голос Стаса твердеет, но я боюсь, что он раздумает отвечать и после небольшой паузы признаюсь:
— В первый же день знакомства.
— Господи, Эльф…
— Ты просил ответить честно. У нас с Арно была общая квартира неподалеку от архитектурной школы. Это все.
Он молчит, и я не могу не спросить, потому что чувствую то же самое — обиду и горечь.
— А ты? Сколько тебе требовалось времени, чтобы…
Смелости не хватает договорить, но он понимает меня.
— Нисколько. Я просто переступал и шел дальше. Твоя очередь.
Да, моя, но задавать вопросы все труднее. Нам нечего предъявить друг другу, но есть о чем спросить.
— Когда ты сделал татуировку? Зачем? Это же видят многие.
— Не помню точно. Кажется, на третий день после того, как ты уехала. Я плохо помню то время, но татуировщика нашел самого лучшего. Твое имя было достойно красивого шрифта.
— Это не мое имя.
— Твое, Эльф. Ты это знаешь.
— Но зачем?
— Чтобы больше никогда себя не обмануть. И мне безразлично, что скажут другие.
— Однажды ты можешь понять, что ошибся. И что тогда? Кому-то это причинит боль.
— Однажды, я уже это понял и никому не давал пустой надежды, даже себе. Но ты вернулась.
— Ты изменился, Стас. Я еще помню тебя другим.
— А ты нет.
— Что, все такая же скелетина?
Он не спешит отвечать, не отпуская взглядом мое лицо. Приподнимает уголок рта в печальной улыбке, но глаза оживают, и я тянусь к ним всем чувством, что еще живет во мне.
— Все такая же сказочно-красивая девчонка, нежная и хрупкая как стекло, которую я едва не разбил. Скажи, Эльф, ты когда-нибудь жалела о тех словам, что я заставил тебя сказать? В тот наш последний вечер?
