— Она тебе сказала, что этот крендель ей только друг?
— Ну, сказала. А еще, что снимали квартиру. Два лета, мать твою!
— Но не факт, что были вместе!
— Да ты посмотри на него, Рыжий! Смазливая харя! Трясет задницей, как девка, Барышников недоделанный. Да мужиков за такой шпагат стрелять надо! Раздавит же об пол хозяйство! Вот и перед ней тоже.
— Ты же сказал, что француз перед тобой голыми яйцами тряс.
— Тряс! Я ему дважды чуть по морде не съездил, еле сдержался, а он пристал пиявкой…
— Во-от, правильно мыслишь! И?
— Что «и»?
— Он тебе сказал, что ты его зацепил?
— Допустим.
— Попросил как человека сфотографироваться на память, а ты что?
— Сказал, пусть валит к себе во Францию, в музей мадам Тюссо, и фотографируется с кем хочет. А я ему не Шварц и не Брюс с каждым встречным в камеру скалиться. Облезет.
— Гревен.
— Что?
— Музей восковых фигур Альфреда Гревена на бульваре Монмартр в Париже. Мадам Тюссо — это пусть валит в Лондон.
— Да мне один черт куда!
— Тебе, может, и один, Фрол, а Бонне — нет. Смотри, как старается для тебя гуттаперчевый.
Рыжий смеется, и я срываюсь.
— Слушай, Витька! Ты или изъясняйся нормальным языком, или…
— Или что? — улыбается друг, смотрит соловым взглядом, явно получая удовольствие от разговора.
— Да иди ты…
Я разворачиваюсь и выхожу из клуба. Оглядываюсь. Руки так и хочется чем-нибудь занять, и я стреляю сигарету у охранника.
— Фрол, — удивляется тот, — ты же, вроде, бросил. На кой тебе?
— Уже курю! — рычу в ответ, пытаясь затянуться. — Хочу успокоиться.
— А-а…
— Слушай, Макс, — обращаюсь к парню. — Чтобы ты мне ответил, если бы я приехал к твоей девушке, к своей девушке, а сам скалился тебе как дурак, называл милашкой, а потом сказал, что ты меня зацепил и попросил общее фото на память?
— Чего? — Макс отшатывается от меня как от чумного. Смотрит с подозрением. — Фрол, ты что, дряни нюхнул? Не замечал за тобой.
— Чего, мать твою, не замечал?!
— Ну, чтобы ты… Короче, я бы ответил так: вали лесом, парень, пока я тебе рыло не начистил. Потому что, не знаю как ты, а лично я баб предпочитаю. Ясно?
— Но он тоже баб, понимаешь?! В том-то и дело!
— Кто? Вот тот блондинчик, который назвал меня «секси»? Ой, что-то я сомневаюсь, Фрол.
— П-подожди, я не понял. А как насчет девочек? — Я всегда знал, что у Рыжего талант форменного дознавателя и дипломата. Вот и сейчас разгрыз француза как орех.
— Н-ну, иногда. У меня есть подружка с которой мы убиваем скуку — Сюзет. Скажи ему! — тычет в меня пальцем, — Что это не Стейси-Белль! Стейси я люблю. На ней бы я женился, если бы мог. Но она упрямая, бежит от меня, от всех. Ее кто-то обидел, чувствую. А про Крейзи я даже не знал. Почему она о тебе молчала, а, Стейс?
— … вот и он говорит, что ждал.
— Кто?
— Он! Говорит, выходи за меня, я тебя всю жизнь люблю.
— К-кого?
— Ее!.. А она его не любит, я знаю. Благодарна, но любить?! Это же как… как душу перед человеком вынуть, понимаешь? Бросить на нож, чтобы кровоточила, только залечить раны не каждому дано. Вот я люблю Леона и что? Люблю и ненавижу за его трусость. Какого черта он мне встретился? Ведь был же нормальным пацаном, девчонок топтал, и на тебе… Вот и она не любит, но жалеет. Всю жизнь со своей жалостью к нему будет мучиться! Глупая! А он — трус! Условия поставил. Иначе, говорит, не отпущу к матери.
— Кто поставил?
— Что?
— Кому условия? Насте?!.. Клятый француз! Не смей отключаться, слышишь!
— Ох, как мне плохо, Стейс. Ну, ты и гад! Зачем напоил меня.
27
POV Настя
Капли ложатся на оконное стекло — одна за одной, крупные, редкие, скупые. Не то дождь, не то чьи-то горькие слезы. Я открываю окно, желая стереть их, провести рукой по стеклу и почувствовать влагу на пальцах, но небо сегодня жадное и молчаливое, и дождь прекращается едва начавшись. Как бы я хотела сейчас оказаться на скале вместе со своим Бродягой и подставить лицо холодному ветру. Соленым брызгам, таким же колючим и неизменным, как боль в сердце. Может быть тогда бы она отпустила меня. Но ночь тихая, безлунная, и овевает ленивой прохладой. Не про тебя моя сказка, Настя. Не про тебя.
Когда-то я была уверена, что этому дому никогда не стать моим. Не принять одинокую испуганную девчонку, однажды переступившую его порог. Однажды я уехала, чтобы больше никогда в него не вернуться. Сбежала, и только спустя время поняла, что на самом деле он так меня и не отпустил. Этот дом остался горек и памятен душе моими первыми чувствами, моей первой злой любовью. Но именно здесь я была и есть настоящая и живая. Здесь, со своим ноющим сердцем. Рядом с тем, к кому оно всегда рвалось.
Арно прав: жалость не сделает меня счастливой, но причинить боль страшнее во сто крат. Надежда может быть щедрой и безжалостной, одного вознаградить, а другого почти убить. Как найти ответы и остаться собой? Куда идти, если на каждом из путей шаги равносильно отзываются болью? Куда, если сердце не хочет слышать, а хочет жить. Само ведет не спрашивая и не считаясь. Откликаясь. Всякий раз откликаясь.
