Торжественно извлеченные из склепа и хорошо спеленутые веревками «контрики» в сопровождении двух конвоиров-чекистов были отправлены на хранение. Третий агент остался около плиты на страже, так как рабфаковцы решили исследовать подземелье.
Непосредственно под плитой оно имело в глубину аршина три и представляло собой четырехугольный погреб, вместимостью достаточный для того, чтобы в нем свободно могли подраться трое коренастых мужчин. С трех сторон его ограничивали стены каменной кладки, с четвертой имелось отверстие в узкий и длинный ход, с небольшой наклонностью спускавшийся вниз.
– Ну, как чувствуешь себя, «борец со случаем»? – смеялась Синицына, идя рядом с Иваном, который все время крутил шеей.
– Черт тебя знает, – искренне восхитился тот, – откуда только ты появилась?..
– Ха-ха-ха!.. Следуя твоему принципу, решила предусмотреть случай и, как видишь, здорово накрыла его… А что с твоей шеей?..
Вместо ответа Иван, осветив свое лицо, приложил палец к губам в знак молчания, и таким порядком они дошли до того места, где ход раздваивался под острым углом. Здесь поневоле пришлось остановиться.
– Мы прошли под Большой Никитской, – прошептал Иван на ухо спутнице, – пересекли Малую Никитскую и теперь, если только я не потерял своей способности ориентироваться, находимся под Гранатным переулком. Правый рукав хода, по-моему, идет в направлении, перпендикулярном к Спиридоновке, левый, если я не ошибаюсь, метит на угол Спиридоновки и Георгиевской… А вот куда нам метить – неизвестно…
В таких делах Синицына всецело полагалась на опытность своего друга, почему и не сочла нужным подать какой-либо реплики.
– Вот что, – предложил тогда Иван, – ты иди направо, а я налево, или, как хочешь – можно наоборот…
Обыкновенно молчание является знаком согласия, но рабфаковец, вопреки смыслу мудрой пословицы, решил, что Синицына на этот раз промолчала потому, что была несогласна.
– Ну, ладно, – быстро уступил он, вспомнив, что существует еще его наблюдательность и возможность в связи с этим третьего исхода. Прожектор фонаря он направил себе под ноги. Прямехонько им навстречу шли по пыльной дорожке две пары следов, шли из левого хода. Правый хранил в девственной чистоте пыльную пелену невинности.
– Ну, сугубая осторожность, – предупредил Иван, – иди сзади…
Теперь они подвигались вперед, тщательно осматривая пол, потолок и стены.
Гранитный переулок скоро остался позади. Они уже находились под тем треугольником зданий, который выходит ломаной гипотенузой на Спиридоновку, а двумя катетами на Гранатный и Георгиевскую. Иван внезапно остановился, даже несколько попятился. Синицына, влетев носом в широкую спину, пустила из глаз сначала искры, потом две-три слезинки… Рабфаковец погасил фонарь.
– Ни одного сантиметра, – прошептал он, – замри…
Только по прошествии неопределенного количества времени Синицына услышала то, к чему ее товарищ прислушивался: заглушенное расстоянием бурчание голосов впереди.
– Дальше ты не пойдешь, – категорически прошептал Иван. – Нужна дьявольская осторожность, а твоя юбка… – он не кончил, потому что решил, что достаточно и сказанного.
Когда Синицына безмолвно, но горячо запротестовала, он на мгновение открыл свет и показал в полуаршине от себя тонкую черную нитку, тянувшуюся поперек хода на уровне колен.
– Я перелезу, – умоляюще прошептала Синицына.
– Ты не перелезешь, – безапелляционно возразил Иван.
– Тогда я подлезу…
– И не подлезешь…
Он пустил сноп лучей на опасное место и, как кенгуру, ловко перескочил нитку.
– Сиди и жди, – последовал затем совет, – без моего сигнала не являйся…
Синицына осталась одинокой в жуткой тьме.
Изредка пользуясь фонарем, Иван крался по коридору, все более и более принимавшему форму узкой расщелины. Он опасался новой нитки или какого иного сигнального прибора, ведущего в помещение разговаривающих. И опасался не напрасно. Вторая нитка, натянутая на уровне носа, попалась шагов через двадцать… Отсюда разговор принимал уже более материальную слышимость. А спустя две минуты можно было остановиться.
– Вы счастливо отделались! – произнес с восхищением, как показалось рабфаковцу, дурашливо-тонкий голос.
– Было очень трудно, но не настолько, чтобы задержать меня, – отвечал презрительно стальной голос.
– И подумать только! – воскликнул третий голос, принадлежавший, судя по тембру его, некоему мечтателю. – И подумать только: с шестого этажа на пятый, с пятого через всю улицу на второй, а отсюда прямо в автомобиль… Вы, Борис Федорович, вы… в восторг меня приводите. Вы… мне гораздо более нравитесь, чем шоколад фабрики Миньон, который… по чести говоря, я обожаю… именно обожаю… А вас, Борис Федорович, я, прямо-таки, по чести говоря… боготворю…
– Глупости… – пробурчал глухо четвертый голос. – Глупости говорите, милейший… К делу нужно. К делу…
– Да! – подхватил стальной голос. – Приступим к делу!..
