– Нельзя, – безапелляционно отвечал врач. – Эсмарх и еще Шперлинг и масса других советуют всегда разрезать одежду вокруг пораненного места… Нельзя, друг, терпи…
Обследовав распухший сустав, он воскликнул, и в этом восклицании рабфаковец учуял вместе с испугом большую долю профессионального восхищения:
– Какое громадное «дисторзио»!..
– Опять что-нибудь «сам придумал»? – печально отозвался рабфаковец, ужасаясь видом своей ноги.
– Нет, это чистая латынь, и значит она «растяжение»…
– Но зачем жарить по-латыни, когда гораздо понятней по-русски? – возразил рабфаковец, кривясь от исследований врача.
– Нельзя, друг, – снова отвечал тот, – где это видано, чтобы болезни назывались по-русски? И никто лечиться не станет…
– Ерунду мелешь!.. – энергично произнес рабфаковец, но чтобы не раздражать врача, и без того слишком интенсивно манипулировавшего с суставом, он не развил своей мысли дальше.
Митька положил на распухший сустав примочку из свинцовой воды – аква плюмби, пояснил он – и изрек, важно склонив голову набок:
– Извольте лежать в постели. Начать ходить можно только через две недели, иначе на всю жизнь останетесь хромым…
В это время подле него раздался стон.
– Я так и знал! – досадливо воскликнул врач. – Стоит мне вынуть врачебную сумку, как больные начинают сыпаться горохом… Кто следующий?..
Он перевел взгляд в сторону и вскочил с вытаращенными глазами.
– Что!? Что!? Что-о? Друзья-приятели?! Бандиты?! Сидорин и Аполлон прекрасный! Кого я вижу? Вас ли?!.. Ах-ха-ха-ха! Как поживаете, голубчики?
– Сволочь большевистская!.. – в ответ крикнул очнувшийся Сидорин.
– Сволочь большевистская? – переспросил Митька. – Это звучит гордо… Благодарю… – и потом, сдержав свои восторги, серьезно обратился к рабфаковцу: – Что ты намерен делать с ними?..
– Если бы это было года три назад, – отвечал тот со вздохом, – я поставил бы их вот к этой скале… а теперь их придется доставить в город…
– В город?.. Это далеко… Разреши, я им вскрою внутренности, повторю анатомию…
– Туда же – врач… интеллигент… – издевался Сидорин.
– Сука ты, красная сука, а не врач…
Митька налился кровью, а так как в руке у него был скальпель, особенно удивительным не было бы, если бы он пустил его в действие. Этого не произошло только потому, что Дмитрий Востров – «старший и единственный врач и прочее» – был человеком громадной силы воли… Он сдержался, плюнул гневно в сторону авантюристов.
– В город далеко, – решительно сказал он, – я видел с горы: верстах в трех отсюда есть селение, можно туда сдать, в исполком, эту мерзость…
Но везти авантюристов он отказался, мотивируя свой отказ тем, что они представляют слишком большой соблазн для его анатомических запросов души, и так же решительно запретил это делать другу.
– Тебе нужно лежать… – сказал он категорически и некатегорически добавил: – Две недели…
– Но… верхом?..
– И верхом нельзя… Лучше ты побудь около них, пока я съезжу в село и привезу оттуда милиционера…
На этом они и порешили. Но тут Митька вспомнил вдруг о своей карте:
– Давай, давай, давай ее сюда… где она?..
Карту нашли в одежде Сидорина. Митька торопливо развернул ее, пробежал глазами сверху вниз и снизу вверх и удовлетворенно крякнул, найдя, что из карты ничего не исчезло. Затем, запрятав ее глубоко в карман, он поехал в село.
Нужно было подняться в гору, продравшись через буйные побеги молодняка пихты; затем по опушке леса, увитого лианами, доехать до глубокого ущелья, разрубавшего лес на две части, и по ущелью, нигде не сворачивая, по горной речушке, бесившейся в узком русле, прямиком следовать до селения. Дорогу-то Митька хорошо знал. Не потому, что он здесь когда-то был, наоборот, как раз в этом месте никогда не был. А потому, что хорошо ее запомнил, когда, трепетно прижавшись к подзорной трубе, с горы искал пропавшего друга.
Дорогу-то Митька знал. И поэтому, спустившись в ущелье, к речонке, бесившейся по круглолобым камням, сейчас же заблудился… Впрочем, это произошло не сразу: «сейчас же» – понятие растяжимое от одной минуты до шестидесяти…
