Призрак продолжает материализоваться. Галлюцинация охватывает не только зрение, но и слух. До малейших деталей возникает образ начетчика четьи-миней, впервые подавивших тоской и страхом сердце Есенина. «Водит пальцем по мерзкой книге…» А ведь эта книга – книга жизни самого поэта. Ведь это та самая «Голубиная книга», в страницах которой так жадно копошились руки его почитателей.
О каких «громилах и шарлатанах» говорится здесь? Конечно, – переводя образ из поэтически-разбойничьей перспективы в реально-бытовую, – те громилы, в угоду которым превращалась жизнь Есенина в жизнь «какого-то прохвоста и забулдыги». Конечно, те шарлатаны, которые продолжали кликушествовать о «голубой Руси», отлично понимая, что романтика ее ведет к поэтизированию именно тех ее качеств инертности, патриархальности, религиозности, которые тормозят движение Руси вперед. Этих самых отвратительных громил и шарлатанов, громил всякого нового душевного движения и шарлатанов поэтической алхимии, ненавидел Есенин всем гневом своего поэтического темперамента. Ненавидел, потому что он должен был равняться по их рядам, должен был окрашивать свое творчество в привычный им цвет…
Как отлично построена эта строфа! Чистота снега мастерски тонко связана с «самой высокой и лучшей маркой» бедного авантюриста, вся авантюра которого заключалась в судорожных поисках способов сохранить и пронести через безлюдное поле поэтического восприятия облик поэта, во что бы то ни стало, хотя бы ценой собственной гибели.
Какое замечательное определение своего таланта!.. Точно, метко, без лишней скромности, но и без доли аффектации. Именно ухватистость, практичность, умелость своего дарования отмечает здесь Есенин…
Здесь пафос самоопределения выходит далеко за пределы покаянного биения себя в грудь. Он становится выше личного, выше автобиографического. Ласковая, всех освещавшая улыбка Есенина превращается в усмешку горькой иронии не только над собой и своим путем, но и над теми, кто этот путь поощрял и приветствовал. «Счастье», успех, слава, популярность, – а разве не они составляют счастье поэта, – «есть ловкость ума и рук». Конечно, не о шулерских или воровских жестах идет здесь речь. Ясно, что жесты эти поэтического порядка. Жесты эти – способы воздействия на читателя: стилизация, национализм, романсовый трафарет, тот непрочный и дешевый товар, какой требовал от него потребитель, лживость и изломанность которого ясно сознавал сам поэт.
Слышен ли вам неподдельный голос поэта? Понятна ли вся тяжесть этой улыбки, которая вам так нравилась? «Казаться улыбчивым и простым». Да, не так прост был Есенин, как вы бы того хотели! Простота его была снижением сложности, качественной насыщенности, квалификации его дарования.
«Самое высшее в мире искусство». Но понятны ли теперь станут мои слова о фиксировании внимания на неподвижной точке «улыбчивости и простоты»? Ведь это – высшее в мире искусство: создать из своего лица, из своей биографии привычную всем, «общедоступную» маску, притягательная популярность которой заставит развернуть и перечесть книжку стихов…
