Том 5. Проза 1916-1963 полностью

Это странный и точный образ стошнивших от отвращения к самим себе зрачков. Это смертельное обвинение себя в плагиате, в подражании, в подвластности чужим строчкам. Это человек бросил себе в глаза такое подозрение, в котором не признаются средние люди, даже наедине с собой. И только высокая поэтическая честность могла подняться и не сломиться под тяжестью этого обвинения.

Да, Есенин часто перефразировал строки Блока. Да, Есенин соблазнил многих обновлением старых сбитых штампов ритмической телеги. Но если он сам заговорил об этом, если он нашел в себе мужество бросить себе это обвинение наперекор восторженному гулу похвал, несущемуся со стороны критики, именно за эту «преемственность» и «связь» с классиками, то и это и многое другое освещается совсем другим светом. Выбор материала делался Есениным по требованию заказчика. Он не делал стихов впрок и «на вырост». Редко он возвышался до силы своего голоса, но снижал его, модулируя в привычном ушам его слушателей диапазоне. Он заставлял эти уши прислушиваться к песне вообще, не отвлекаться от нее, и редко-редко, но брал неожиданно такие свежие и ясные ноты, от которых звенело в этих ушах подлинным трепетом живой песни.

И за этот упорный труд, за эту великую тяжесть сознания неполноты использования своих возможностей, за эту черную работу прививки стиха к сознанию читателя навсегда снимется с него обвинение в несамостоятельности его «ухватистой силы»…

Да. Подлецы ею и не страдают. Подлецы мирно вкушают заслуженный сон, не беспокоясь признаниями поэта. Что им до него? Они уже наклеили на него ярлычок, занумеровали и сдали в архив на страх и удушение других, мучающихся бессонными ночами поэтов. Подлецы – это не ругательство, а определение рабской психологии и вкусов подвластных, «подлежащих», косных рутинеров, мертво храпящих под слоями чернозема, прорастить и обсеять который хотел Есенин.

Вот замечательный ответ всем любителям есенинского «эмоционального нутра», «задушевно-звериных» его исповедей, ответ, которым сразу опрокидываются все эти теории «всамделешних водометов сверкающего жизнеощущения», «степных примитивов и глубинных, себя не понимающих сложностей», как пишет о Есенине один из апологетов его нутра Як. Браун. Ответ этот развит в следующей строфе еще полнее:

Слышите ли, Як. Браун и иже с ним?.. Это не я с вами спорю – это спорит из-за края могилы потревоженный вашими пошлостями поэт.

Итак, тяжкая авторская исповедь окончена. Биография неподвижной точкой остановилась на пути общего движения. А как окостенела, омертвилась, застыла она в ней, рассказывает следующая строфа:

И перед нами – живое лицо Есенина, да и не Есенина только, – место действия недаром не уточнено, – живое лицо поэта, не исковерканное гримасой «улыбчивости и простоты», лицо человеческое и дорогое нам. Но биография не ждет. Ей надо складываться в определенные черты: