Владимир Ильич сидел в небольшой комнате со сводчатым потолком за письменным столом, весь погруженный в лежавшую на столе большую книгу — атлас. Когда мы вошли, он нас очень приветливо встретил, с каждым в отдельности поздоровался, усадил около стола и, прищурив один глаз в сторону окна, выходившего во двор Кремля, стал слушать. Первым говорил т. Ногин. Владимир Ильич не только слушал: он наскоро начал пробегать глазами принесенную нами бумагу. И тут я впервые заметил ту поразительную быстроту, с какой Владимир Ильич схватывал почти мгновенно, на лету содержание бумаги, ее суть и выводы. Это впоследствии всегда было для меня предметом величайшего изумления и восхищения во время моего последующего участия в заседаниях Совнаркома и СТО на протяжении 1920, 1921 и 1922 годов. В миг Владимир Ильич схватил суть дела, засыпал нас рядом вопросов и сразу твердо заявил, что никто не имеет права изменять декрет Совнаркома, кроме самого Совнаркома и Президиума Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Нажав кнопку, он велел появившемуся из другой комнаты телефонисту соединить его по телефону с т. Свердловым. Разговор по телефону Владимир Ильич вел в соседней комнате, и содержание его нам не было слышно; к нам только доходили его отдельные восклицания о недопустимости нарушения декретов Совнаркома со стороны кого бы то ни было.
Вернувшись к нам, Владимир Ильич успокаивающим тоном заявил, что т. Свердлову ничего не известно, что постановления Президиума ВЦИК по этому поводу, следовательно, не имеется, что т. Свердлов все расследует, выяснит, а пока предложил вести работу в комиссариате нормально и создать чисто деловую атмосферу. Когда же т. Ногин ему показал взятую им у т. Шляпникова записку В. А. Аванесова, бывшего тогда секретарем ВЦИК, в которой говорилось, что нет возражений против оставления вышеуказанных лиц на работе впредь до рассмотрения вопроса, Владимир Ильич восклик-нил: "Видно, Ногин не без хитрости", опять вызвал к телефону т. Свердлова, долго с ним разговаривал и, вернувшись к нам, подробно расспрашивал каждого о работе, об отношениях с т. Шляпниковым, его работе и проч. Выслушав ряд отрицательных отзывов о т. Шляпникове и видя наши взволнованные лица, Владимир Ильич сказал нам, что все дело нуждается в тщательном выяснении, что этим займется специальная комиссия из представителей ЦК партии и профессиональных союзов, что нельзя ничего решать под влиянием первых внешних обстоятельств и настроений и поэтому он не дает никаких заключений, кроме назначения специальной комиссии, и предлагает нам спокойно продолжать работу в комиссариате, дожидаясь результатов работы этой комиссии.
Весь тон и характер разговора Владимира Ильича произвели на меня самое сильное впечатление. Я видел, как он, резко возмущаясь фактом нарушения закона, проявлял в то же время к нам величайшую приветливость и мягкость. Относясь с большим вниманием к поднятому нами вопросу и ко всем говорившим, он подбадривал нас, успокаивал и подготовлял к возможным решениям по вопросу о дальнейшей совместной работе с т. Шляпниковым в зависимости от ряда обстоятельств, которые может выяснить комиссия. Общий вывод можно было сделать такой, что для Владимира Ильича после этого получасового разговора вопрос о положении, создавшемся в коллегии Наркомтруда, был совершенно ясен, но, поскольку дело касается профессиональных союзов, тесно связанных в своей работе с Наркомтрудом и имеет политическое значение, оно может быть окончательно решено только ЦК РКП, а не одним им, и разрешение этого вопроса зависит не только от одного нашего заявления. Владимир Ильич нам ничего пока, кроме расследования, не обещал, хотя у него, может быть, определенное решение уже и было. И действительно, через некоторое время, а именно 8 октября 1918 г., по предложению комиссии, назначенной ЦК партии, т. Шляпников был освобожден Совнаркомом от обязанностей народного комиссара труда, хотя, конечно, не только в связи с одним этим обстоятельством.
После этого мне пришлось слушать Владимира Ильича в ряде публичных выступлений. Чаще всего они носили программный характер. Во всех его выступлениях (чаще всего в Большом театре) поражало следующее. Никто никогда так сильно не овладевал аудиторией, не приковывал к себе внимания слушателей, не создавал во время речи такой всеобщей напряженности, независимо от состава слушателей, как Владимир Ильич. Объяснялось это особенным подходом в его речах ко всякой теме, необыкновенной глубиной содержания, ясностью, четкостью и логичностью, которая действовала на слушателя, прямотой и резкостью, с какой всегда бичевались противники пролетарской революции или дефекты в нашей работе, и особыми яркими красками, какими он всегда характеризовал каждый успех пролетарской власти, пробуждая в сердцах всех слушателей твердую уверенность в неминуемой окончательной победе пролетариата.
