Когда я кончил, взял слово Владимир Ильич. Владимир Ильич возражал почти всем выступавшим. И тут я заметил одну очень характерную для Владимира Ильича черту, в которой впоследствии при моем участии в заседаниях Совнаркома и СТО, где Владимир Ильич почти постоянно председательствовал, я все больше и больше убеждался и на которую мне потом указывали многие из товарищей, присутствовавших на заседаниях.
К моему чрезвычайному удивлению и большой радости, Владимир Ильич, сославшись на указанные мной факты, отметил, что считает их очень важной стороной вопроса; потом, указав на ряд дефектов в проекте, на недостаточную проверенность отдельных приводимых в нем фактов, несогласованность некоторых моментов и, главное, на необходимость особого выделения Москвы и Петрограда в смысле снабжения, предложил: прения прекратить, проект признать недостаточно обоснованным и не подкрепленным достаточным цифровым материалом и потому отклонить, а для разработки нового проекта на основе ряда директив, тут же продиктованных секретарю, образовать комиссию, которой дать семидневный срок, прибавив: "Комиссию я бы предполагал примерно в таком составе: тт. Аванесов, Ногин, Халатов, Бадаев (тогда председатель Московской потребительской коммуны)[111], Гиндин и Фин (председатель ЦК совработников). Нет возражений? Принято. Схватили, успели записать? (Обращаясь к секретариату.) Созыв, полагаю, за т. Аванесовым. Нет возражений? Вопрос исчерпан".
Так толково, кратко, ясно и быстро был решен вопрос.
Для меня в эту минуту особо ярко вырисовалось все величие Владимира Ильича. В своем выступлении он не оставил неотмеченной ни одной слабой стороны проекта, оттенил все недостатки предложений выступавших, высказал вскользь много поучительных мыслей, касающихся методов социалистического строительства, резко критиковал постановку нашей статистики, которая дает данному вопросу "длинные простыни" цифр, но не дает тех нескольких конкретных цифровых данных, которые были бы ясны для каждого рабочего и крестьянина и из которых можно было бы сделать вывод, что "есть столько-то, нужно столько-то, не хватает столько-то". Коснулся нашего разбухшего аппарата, слабой производительности труда, бюрократизма и многого, многого другого, и все это в самой конкретной, отчеканенной форме, твердо и убедительно. Ни у кого уже не могло быть ни тени сомнения, что проект должен быть отклонен, хотя многие раньше выступали только с поправками. А состав комиссии, тут же намеченный им, был так разносторонен и так совмещал отражение различных точек зрения, что никто ничего не мог возразить. И все это быстро, ясно и энергично высказано и немедленно зафиксировано в решении.
Затем ссылка в своем выступлении на меня, введение членом в комиссию меня — рядового тогда работника, впервые пришедшего в Совнарком, наряду с опытными, старыми ответственными работниками — особенно сильно подбодрило меня, вселило большую смелость при развитии моих мыслей уже во время работы комиссии. Я наглядно убедился, что суть вопроса для Владимира Ильича была выше всякой формы, что он всегда чужд был каких бы то ни было условностей. Продиктованные им на заседании Совнаркома директивы комиссии по существу составили готовый закон. В то же время этот факт (введения меня в комиссию) сразу усилил во мне сознание той ответственности, какую я, как и многие другие, чувствовал за каждое произнесенное в Совнаркоме слово, что, в свою очередь, приводило в дальнейшем к особо тщательной подготовке и проверке вносимых вопросов и отдельных выступлений.[112]
До Октябрьской революции у пролетариата и его партии не было опыта в управлении государством. "Культуру пролетарского управления", если можно так выразиться, приходилось создавать заново. Он и был ее создателем и непосредственным воспитателем ее носителей — того обширного слоя передовых рабочих и членов партии, которым пришлось на практике осуществлять под его руководством государственное строительство.
