Ленин как практик, как хозяйственник, с одной стороны, никогда не покидал земли, всегда помнил о миллионах рабочих и крестьян России, которые будут выполнять это дело, и в то же время он при решении любого вопроса всегда делал самые широкие обобщения, из которых и исходил при решении мелких вопросов. Он всегда освещал вопрос под углом зрения революционного боевого марксизма. Разговаривая с крестьянкой или с рабочим, он одному ему ведомым путем комбинировал все факты их жизни и на основе этого давал затем величественную и захватывающую картину дальнейшего плана работ. Ленин тысячью щупальцев был связан с рабочими и крестьянскими низами, чрез отдельных их представителей он умел, как никто, вызнать и восстановить всю картину жизни этих низов. И, не теряя этой почвы реальной действительности, он двигал машину советского хозяйства вперед, несмотря ни на какие затруднения и ни на какие препятствия.
Ленин до сих пор остается никем не превзойденным практиком, практиком боевого марксизма, который на деле сумел воплотить в жизнь принципы революции.[127]
С Владимиром Ильичем я был знаком с 1900 года в Пскове. При наших встречах он учил меня организационному искусству в применении к революционной работе. После его отъезда за границу, в годы 1900 до 1902 включительно, я продолжал получать от него указания, уже в письменной форме[128]. Он меня, тогдашнего организатора "техники" "Искры", учил, как контрабандой возить на себе литературу через финляндскую границу, как организовывать кружки рабочих, как проводить генеральную партийную линию того времени в борьбе с экономистами-рабочедельцами. Учил, наконец, как подготовить российские организации профессиональных революционеров социал-демократов ко II партийному съезду. В то время я был представителем заграничной организации "Искры" и членом Организационного комитета по созыву съезда. К сожалению, на самый съезд я не попал, так как 4 ноября 1902 года был арестован вместе с П. Н. Лепешинским в Пскове, где происходила конференция Организационного комитета[129].
После восьми месяцев пребывания в доме предварительного заключения в Петербурге и в Петропавловской крепости я был сослан в Якутскую область. Бежав из ссылки в августе 1905 года, я поехал в Женеву для получения инструкций от заграничного центра по налаживанию транспорта большевистских изданий (я еще в ссылке самоопределился как твердокаменный большевик)…
В 1905–1907 годах я встречался с Владимиром Ильичем в Петербурге на заседаниях, совещаниях и конференциях редакций "Новой жизни", "Волны" и прочих большевистских газет и журналов. Встречался с ним и в Куоккала (где он жил) — по делам тех же издательств. Последнее мое свидание с ним в этот период было в самом конце 1907 года, в связи с организацией его отъезда за границу. С тех пор, вплоть до 1917 года, я его больше не видел, хотя всегда был в курсе его работы через В. В. Воровского и других, видавшихся с Владимиром Ильичем и переписывавшихся с ним.
В бурном, богатом событиями 1917 году я ярко помню только одно свидание с Владимиром Ильичем — в ноябре в Смольном, куда я приезжал со специальным поручением от Московского самоуправления изыскать в центре кредиты на организацию торфяного хозяйства в Московской губернии. Критическое положение с топливом в промышленности и на транспорте, в городском хозяйстве, в больницах и лазаретах, наконец, у самого населения заставило хвататься за этот еще малоизвестный и мало испытанный у нас в то время вид топлива. Дело было поручено мне, имевшему за своей спиной пять лет практического опыта на торфоразработках богородской "Электропередачи" (ныне имени Классона).
Добившись пропуска в Смольный, я встретился в коридоре с Марией Ильиничной, которая и проводила меня к Владимиру Ильичу. Я застал его в маленькой комнатке, за маленьким столом, рядом с которым стоял простой венский стул для посетителей. Владимир Ильич чрезвычайно приветливо встретил меня. Стал расспрашивать, где я был эти годы, чем занимался. Высказал свое удовлетворение по поводу того, что я работал по торфу и знаю это дело. Владимир Ильич отметил большое значение торфа как более доступного при данных обстоятельствах вида топлива, чем далекий донбасский уголь и бакинская нефть. С особенным увлечением говорил он о целом ряде будущих крупных электростанций на торфе типа богородской "Электропередачи", о которой я рассказывал. На мой вопрос, не могу ли я быть лучше использован для революции на какой-нибудь другой работе, он настойчиво убеждал меня остаться на этом чрезвычайно важном топливном фронте, тем более что я был одним из немногих
