Том 6. Дураки на периферии полностью

Наташа. Да, когда я умирала, мне было не трудно, мне было не страшно.

Климчицкий. А вас тогда любил кто-нибудь?

Наташа. Тогда я любила, но это то же самое — и меня любили в ответ.

Климчицкий. Кто же это был?

Наташа. Это было много людей, и не одни люди — это были и деревья, и рожь, и облака, и наши избушки, и даже бабочки в поле над цветками, вся наша Россия.

Наташа вручает Климчицкому выглаженное платье. Климчицкий осторожно рассматривает платье, снимает с него соринки и складывает его.

Череватов. Вечная любовь! Вечная любовь! Она, конечно, возможно, допустимо, неизбежно, вероятно, есть. Но у нее есть и младшая сестра — измена, и тоже вечная. Заразные источники! Вечного много, а здоровья нет.

Является Иван с коробкой в руках.

Иван. Во дворе у жильца приобрел… Тридцать седьмой номер и не надеванные ни разу, покрыты лаком… Примерить бы надо, в случае чего я обратно их отдам и деньги назад.

Климчицкий(рассматривая туфли в коробке). Примеривать некому.

Иван(понимая). Царствие божие!

Климчицкий. Я не хочу более болеть… Я работать хочу, я жить хочу с солдатами, и я хочу сражаться! Я тоже люблю многих людей, а не одну ее только, бедную мертвую мою, и я люблю и деревья, и наши избушки, и рожь, и птиц над цветами… Исцелиться мне надо!

Иван(задумчиво). Горе само не любит оставлять человека, Александр Иванович. Горе истомить в себе нужно.

Климчицкий. Оно меня томит.

Иван. Это худо. Вас войско ждет, нам туда пора, Александр Иванович! Вам нельзя так быть… Поплакать нужно, помолиться — да и с богом на фронт против врага.

Череватов. Молиться расчета нет — бога не существует.

Иван. Как расчета нету? Расчет есть: Александр Иванович нам, солдатам, нужен, там трудно без него войску обходиться — я-то знаю!.. Я сам за него помолюсь и поплачу, может, ему легче станет.

Наташа. Пусть он молится.

Череватов. Но кому?

Иван. Я всем святым помолюсь.

Череватов. Святым можно, святых и среди нас много живет, я с ними даже знаком. Это обыкновенное явление.

Иван становится на колени, лицом в угол, спиной к зрителю, и шепчет молитву. Климчицкий тоже стоит спиной к зрителю. Немного погодя, встают на ноги и остаются в этом положении Наташа и Череватов.

Иван(кончая молитву, кланяется до земли). Простите нас, сестра наша Мария!

Иван подымается, оборачивается лицом к зрителю, лицо у него в слезах. Климчицкий оборачивается лицом к зрителю, лицо его тоже в слезах.

Наташа(делает движение в сторону Климчицкого, говорит с кроткой нежностью).

Александр Иванович…

Климчицкий подымает взор на Наташу, склоняется к ее руке и целует ей руку. Когда он склонился к ее руке, Наташа одним робким движением проводит рукой по волосам Климчицкого.

Занавес

Слева пустынный уголок парка. В отдалении, за кустарником, стоит на часах Варвара; за ней заметен какой-то склад. Справа — веранда маленького кафе-пивной. На веранде стойка. За стойкой — Любовь. На стойке обычная механика и принадлежности этого рода предприятия: пивной сосок, откуда льется пиво, манометр, кружки, бутылки с вином, закуски в тарелках. Ростопчук сидит на веранде за столиком.

Ростопчук. Всем увлекался, Любовь Кирилловна. Любил и целоваться, утирая затем уста, усы носил — и сбрил, размножался — двое детей было, и обои скончались, путешествовал по своей воле и по чужой тоже, служил по снабжению в тресте, смысла жизни искал, нашел его и забыл, на старости лет лейтенанта заслужил…

Любовь. А ведь вы разлагаетесь, Геннадий Сафронович! Вы раньше строже характером держались.

Ростопчук. Естественно. В тылу трудно — обязанностей мало, пива много.

Любовь. Но неужели вы теперь совершенно не способны любить кого-нибудь?

Ростопчук. Способен, Любовь Кирилловна, я ко всему способен.

Любовь. К пиву вы способны!

Ростопчук. Нет, после пива я могу стать безумцем и, например, полюбить женщину. Ну, а потом все равно пива захочется. Так что я не начинаю никого любить, а сразу выпиваю обе порции без промежутка на любовь.