Том 6. Дураки на периферии полностью

Екатерина. А мне нужно найти комендантского адъютанта, — если не запамятовала, штабс-капитана Петрова. Нам отвели на жительство китайские домики, я бы хотела их осмотреть…

Василий Львович(на Захария Петрова). Да вот он, балбес!

Петров. Штабс-капитан Петров к вашим услугам, сударыня!

Екатерина. Помогите мне… (Делает общий поклон, Петров берет ее об руку, Василий Львович берет ее под другую руку, все трое уходят).

Краткая пауза.

Кюхельбекер. Что же это такое?

Пущин. А мы с тобой уже видели ее!

Кюхельбекер. Видели! Значит, я тогда не успел наглядеться на нее.

Пущин. А теперь нагляделся?

Кюхельбекер. Нет еще. Завтра пойду, где китайские домики, и погляжу снова. Это вдохновение!

Дельвиг. Саша, это она. Теперь ты знаешь ее имя.

Пушкин молчит.

Зала в Лицее, где идет публичный экзамен. Экзаменационный длинный стол под бархатом; за столом сидят директор Лицея Е. А. Энгельгардт, преподаватели Лицея, приглашенные лица — генерал, высшие чиновники, в центре ветхий Г. Р. Державин. В публике сидят сановники, родители и родственники лицеистов, гости. Среди публики мы видим и знакомые лица: сестру Александра — Ольгу Сергеевну, Василия Львовича, Екатерину Андреевну Карамзину, Петрова, Чаадаева, датского посла, даму с усами.

В стороне расположена широкая лестница, ведущая на второй этаж. На лестнице тесно стоят барские люди и сосредоточенно следят за экзаменом; среди них находится Арина Родионовна, рядом с нею Маша и Даша, здесь же и музыкант, игравший на скрипке в людской Ольги Сергеевны; Фома также здесь, но он на более привилегированном месте — в самом низу лестницы и сторожит порядок. Все эти люди соответственно случаю принарядились во что могли.

Идет экзамен. У стола стоит Кюхельбекер. Он только что промолвил последний свой стих:

Энгельгардт(к Державину). Гаврила Романович, ваше суждение в сем предмете непререкаемо.

Державин глядит дремлющими глазами, молчит.

Энгельгардт. Размер стихов соблюден правильный, и каждый стих отягощен мыслию… Однако же судить о всех таинствах поэзии я, Гаврила Романович, не смею… (К другим членам экзаменационной комиссии). Имеете суждение, господа?

1-й преподаватель. В присутствии их превосходительства Гаврилы Романовича Державина наше суждение недостаточно, Егор Антонович.

2-й преподаватель. Есть погрешности противу точности рифм, но сии погрешности терпимы.

Энгельгардт(к генералу). Ваше превосходительство, вы имеете мнение?

Генерал. Гм… Имею! В сочинении этого… его. (К Кюхельбекеру). Как вас зовут?

Кюхельбекер. Кюхельбекер Вильгельм Карлович!

Генерал. Отчества не надо — вам рано носить отчество! В сочинении Кюхельбекера Вильгельма я не чувствую — как бы сказать… я не чувствую чувства! Вот именно: не чувствую чувства!

Кюхельбекер. Вы не поняли моего сочинения!

Генерал. Как-с? Что вы изволили сказать?

Кюхельбекер. Я сказал — вы не поняли поэзии.

Генерал. Гм… Дерзновенно!

Энгельгардт. Кюхельбекер, суждение принадлежит нам, а не вам… (К Державину). Гаврила Романович, мы осмелимся вас просить…

Державин. Еще! Еще!

Энгельгардт(к Кюхельбекеру). Еще прочтите!

Кюхельбекер. Что прочитать?

Энгельгардт. Читайте, что считаете достойным.

Кюхельбекер. Я не буду более читать. Для понимающих я прочитал достаточно.

Энгельгардт. Что такое? Вы где находитесь, Кюхельбекер?

Державин. Не затрудняйте его, не обижайте поэта.

Энгельгардт. Гаврила Романович? Мы вас утомили?

Державин. Нету, нету… Я слышу, я все слышу! Ах, юность, юность, — нельзя на нее наглядеться!

Энгельгардт. Нельзя, Гаврила Романович, нельзя, это истинно. Я сам постоянно наслаждаюсь наблюдением ее… (К другим). Не будет ли высказано ваше мнение, господа?

2-й преподаватель. В стихах господина Кюхельбекера я не чувствую достаточного одушевления.

Генерал. Согласен, согласен… И какова в них прямая польза отечеству?

Державин(оживляясь). Ах, господа! Не разлучайте юность с поэзией, пусть они вместе будут, вот вам и польза!

1-й преподаватель(к Державину). Они и неразлучны, ваше превосходительство, они неразлучны! В стихах Кюхельбекера Вильгельма есть достойная прелесть!

Генерал. Нету ее! Гм… Нету, говорю я, ни пользы, ни прелести. Ничего-с!