Мы поднялись по лестнице наверх. Там было три комнаты. Шэрон подошла к последней двери и попробовала ее открыть, дверь не поддавалась. Я нажал плечом, дверь заскрипела и приоткрылась до середины, но дальше не пошла. Мы проскользнули в комнату по одному. Окно в комнате оказалось целым, поэтому и пыли здесь было меньше. Кровать была накрыта стеганым одеялом, в углу стояли кресло-качалка и письменный стол, а в шкафчике была пара туфель и платьица, из которых Шэрон давно выросла. Стены были украшены вырезанными из журналов и газет фотографиями артистов, школьными фотографиями и вымпелами, свидетельствовавшими о ее спортивных победах.
— Здесь ты жила, — сказал я.
— Мое святилище. Я любила эту комнату.
— Ты даже не заперла дом, оставила все как есть.
— Просто не могла. Взяла самое необходимое и ушла. Вот уж не думала, что когда-нибудь вернусь сюда. Слишком много воспоминаний, Дог. Надо было начинать жизнь заново.
— От воспоминаний никуда не денешься, малыш.
На ее лице опять мелькнуло то странное выражение, которое я уже не раз подмечал.
— Знаю.
Она посмотрела на меня в зеркало у туалетного столика, потом сняла с него какую-то небольшую фотографию, вынула из рамки и положила в карман.
— Дог… — Ее пальцы расстегивали пуговицы жакета. — Давай переночуем здесь? Вместе?
— Тебе, наверное, кажется, что я тебе снюсь, малыш.
— Сколько таких снов я видела в этой кровати!
— Хватит крутить мне голову. Один раз на берегу залива я выдержал. Было забавно и весело. В следующий раз все будет по-другому. Ты не маленькая девочка. Это особенно заметно, когда ты раздеваешься. Неудовлетворенное желание не для меня. Прикажешь мне своим прибором орехи колоть?
Сняв жакет, Шэрон бросила его в качалку и начала расстегивать блузку. Поставив лампу на стол, я обнял ее. Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.
— В тот раз я хотела тебя, но ты отказался. Теперь я хочу, чтобы ты отказался.
— Где же логика? — чуть не заорал я.
— Пожалуйста, Дог. В этот единственный раз. Больше такого не будет.
— Послушай, мечтать, конечно, хорошее дело, но…
— Иногда человек очень долго живет своими мечтами. Прошу тебя, Дог.
Она нежно отстранила меня и стала медленно раздеваться. У меня внутри все перевернулось. В бледном желтоватом свете лампы, она еще никогда не была так хороша, прекрасна какой-то необычной, отрешенной красотой. Раздевшись, она откинула край одеяла и забралась под него.
Я смотрел на нее, совсем запутавшись, потом быстро разделся, чувствуя себя весьма неловко, задул лампы и лег рядом с ней.
— Обними меня и просто держи, — попросила она.
«Кто бы меня удержал», — подумал я, но промолчал.
Нажав на ручку двери, я выхватил свой/<кольт» и взял на изготовку. Как типичный житель Нью-Йорка, Ли запирал свою квартиру на три замка, а сейчас дверь легко отворилась. Бросившись на пол, я перекатился и оказался в углу, готовый полить свинцом любого, кто попытается напасть на меня.
Подождав, я стремительно бросился в другой угол, опять выждал, но все было спокойно. В свете позднего утра, лившегося из окон, кружились пылинки, а снизу доносился уличный шум. Прошло секунд тридцать, я встал и прокрался к двери моей комнаты. Пусто, тихо.
Дверь спальни Ли, с противоположной стороны гостиницы, была тоже закрыта, а на полу перед ней валялись несколько писем и газета. Подскочив к двери, я с силой ударил ее ногой, ожидая, что произойдет. Ничего.
Войдя в спальню, я услышал какой-то еле слышный монотонный булькающий звук. Шторы были опущены, кровать не убрана. Звук усиливался по мере того, как я приближался к ванной комнате.
Я узнал звук. Засунув револьвер в кобуру, я рванул дверь с такой силой, что вырвал язычок из задвижки. Со связанными за спиной руками и ногами Ли лежал в ванной. Рот у него был заклеен широкой лентой медицинского пластыря, а сверху он был придавлен тяжеленным металлическим рабочим креслом. Из открытого крана тонкой струйкой текла вода, чтобы сделать его смерть медленной и мучительной. Жилы у него на шее вздулись от отчаянных усилий удержать лицо над водой, глаза выпучились от ужаса.
Закрыв крап, я сдернул кресло и вытащил Ли из ванной. Когда я разрезал стягивавшие его веревки, неожиданно освободившееся тело дернулось и Ли вырвало через ноздри. Я сорвал пластырь, чтобы он не задохнулся. Он поднял на меня глаза, застонал и потерял сознание.
За исключением небольшой ссадины на виске, на его теле не было никаких следов. Обтерев Ли, я уложил его в кровать и сел рядом, время от времени прикладывая к его лицу влажное полотенце. Наконец его ресницы затрепетали и он открыл глаза.
— Тихо, тихо. Не торопись. Потом поговорим.
Он согласно шевельнул головой.
— У тебя что-то повреждено?
В ответ он сделал слабый отрицательный жест рукой.
— О'кей, лежи спокойно.
Снова намочив полотенце, я положил его на лоб Ли, пошел и закрыл входную дверь. Ну и идиот же я, ругался я про себя, даже не предусмотрел такого поворота. Я подвергал опасности всех, с кем соприкасался, потому что даже не мог предположить, что они снова запустят свою грязную машину. Как же я ошибся, черт возьми!
