— Идіоты! Они говорили, что не полечу. И стали осматривать все, поглядывать, чтобы угадать мой секретъ. Но я провелъ ихъ: никто не знаетъ секрета, кром меня! Никто не знаетъ, что приводитъ мою машину въ движеніе: это новая сила!.. Новая сила, и въ тысячу разъ могущественне всхъ прочихъ на земл! Паръ — одна бездлка передъ нею!.. Говорили, что я не долечу до Европы. До Европы! Но у меня тутъ запасъ этой силы на цлыя пять лтъ, а продовольствія на три мсяца! Они глупы… что понимаютъ они?.. Толкуютъ, что мой воздушный корабль непроченъ; онъ продержится пятьдесятъ лтъ! Я могу, если вздумаю, летать въ небесныхъ пространствахъ всю мою жизнь, направляясь куда захочу, хотя они издвались надо мною, говорили, что это невозможно. Невозможно направлять полетъ! Подойди сюда, мальчикъ; нажимай эти кнопки, какъ я теб покажу.
Онъ заставилъ Тома править лодкою, поворачивая ее во всхъ направленіяхъ, и Томъ сказалъ, что нтъ ничего легче. Профессоръ заставилъ его отпустить насъ почти къ самой земл и мы летли до того близко къ иллинойскимъ лугамъ, что намъ можно было говорить съ фермерами и слышать вс ихъ разговоры, а профессоръ выбрасывалъ при этомъ печатныя объявленія, въ которыхъ разсказывалось о его воздушномъ корабл и о переправ его въ Европу. Томъ до того изловчился, что могъ направить насъ прямо на одно дерево, а лишь только мы настигли его, заставилъ лодку взвиться и перескочить черезъ его верхушку. Профессоръ научилъ тоже Тома какъ приставать, и Томъ выполнилъ это преотлично: онъ спустилъ насъ на лугъ безъ малйшаго толчка, но едва мы приготовились выйти, профессоръ крикнулъ:- Оставайтесь! И поднялъ насъ мгновенно снова на воздухъ. Это было страсть что такое! Я сталъ умолять его, Джимъ тоже, но онъ только пуще озлился, сталъ бушевать и посматривалъ до того дико, что я сталъ его бояться.
Потомъ онъ принялся снова толковать о своихъ непріятностяхъ, жаловался и ворчалъ на обхожденіе публики; онъ никакъ не могъ переварить этого, особенно же разговоровъ о томъ, что его воздушный корабль непроченъ. Онъ смялся надъ этимъ и тоже надъ толками объ излишней сложности механизма, который долженъ былъ, вслдствіе этой сложности, постоянно разстроиваться. Разстроиваться! Онъ говорилъ, что скоре разстроится сама солнечная система. И онъ приходилъ въ большую и большую ярость; я даже не видывалъ, чтобы кто принималъ такъ къ сердцу подобныя вещи. У меня мурашки бгали по тлу при взгляд на него. Тоже было и съ Джимомъ. Понемногу профессоръ дошелъ до того, что сталъ визжать и кричать, клянясь, что свтъ такъ и не узнаетъ его тайны, въ отместку за то, что обошелся съ нимъ подло. Онъ говорилъ, что облетитъ на своемъ корабл кругомъ всей земли, чтобы доказать силу своего изобртенія, а потомъ утопитъ всю штуку въ мор, и насъ съ нею, разумется. Хуже нашего положенія не могло быть ничего, а тутъ еще ночь наступала.
Онъ далъ намъ пость кое-чего, потомъ прогналъ насъ на другой конецъ лодки, а самъ прилегъ на одинъ изъ ларей, съ котораго ему можно было управлять всмъ, положилъ себ подъ голову свою перечницу-револьверъ и сказалъ, что убьетъ всякаго, кто станетъ тутъ дурить, чтобы опуститься на землю.
Мы сидли, прижавшись другъ къ другу, думали не мало, но почти не говорили, разв что вымолвитъ или шепнетъ кто одно слово, — до того были мы перепуганы и измучились. Ночь тянулась медленно, тоскливо; мы неслись довольно низко: луна придавала всему такой нжный, мягкій оттнокъ, домики фермеровъ казались такими хорошенькими, уютными, звуки съ нихъ долетали до насъ и намъ такъ хотлось быть тамъ, на земл… но, увы! мы только скользили надъ нею, какъ привидніе, не оставляя за собою слда.
Среди ночи, когда вс звуки стали ночными звуками, въ воздух осязалась ночь, пахло ночью, — должно быть, такъ, около двухъ часовъ, — Томъ сказалъ, что профессоръ лежитъ уже давно не шелохнувшись, стало быть, спитъ, и намъ слдуетъ попытаться…
— Чего попытаться? — спросилъ я шепотомъ, а меня такъ и пробрало, потому что я угадывалъ его мысли.
— Надо попытаться подползти къ нему, связать его и тогда спуститься на землю, — отвтилъ онъ.
— Нтъ, сэръ! И не трогайтесь съ мста, Томъ Соуеръ!
Джимъ, — онъ почти задыхался отъ страха, — нашъ Джимъ проговорилъ то же:
— Нтъ, масса Томъ, не длайте этого! Если вы только тронете его, мы пропали!.. пропали совсмъ!.. Я не подойду къ нему, ни за что на свт не подойду! Масса Томъ, вдь онъ какъ есть сумасшедшій!
Томъ прошепталъ въ отвтъ на это:
— Именно потому-то и надо дйствовать. Не будь онъ помшанъ, я и не подумалъ бы уходить отсюда; ничмъ вы не сманили бы меня тогда съ этого шара; вдь я имъ теперь править умю я не боюсь быть отрзаннымъ отъ твердой земли. Но все это такъ, если бы онъ былъ въ своемъ ум, а летать съ человкомъ, который потерялъ разсудокъ, хочетъ отмахать кругомъ всего земного шара и потомъ утопить насъ, — это уже противно здравой политик. Мы должны дйствовать, повторяю вамъ, и именно теперь, прежде чмъ онъ проснется; другого подобнаго случая можетъ у насъ и не быть. Идемъ же!
