Но мы похолодли и замерли отъ одной мысли объ этомъ, и заявили, что не тронемся съ мста. Тогда Томъ ршился ползти одинъ и попытаться добраться до штура и пристать къ земл. Мы умоляли его не длать ничего, но было напрасно: онъ всталъ на четвереньки и сталъ подвигаться, по дюйму за-разъ, не боле, а мы наблюдали за нимъ, притаивъ дыханіе. Добравшись до середины лодки, онъ поползъ еще тише; мн казалось, что проходятъ такъ цлые годы. Наконецъ, видимъ мы, онъ уже возл самой головы профессора, поднимается потихоньку, смотритъ ему въ лицо, нсколько времени прислушивается… потомъ, начинаетъ опять ползти потихоньку дале, къ ногамъ проффесора, гд находились кнопки отъ штура. Онъ добрался туда благополучно и уже протянулся медленно къ кнопкамъ, какъ, вдругъ, сронилъ что-то… Это звякнуло; онъ тотчасъ же припалъ къ полу и лежитъ неподвижно. Профессоръ приподнялся, спросилъ: — что такое?.. — Но мы вс не шелохнемся, точно мертвые. Онъ сталъ бормотать и ворочаться, какъ человкъ, который собирается совершенно проснуться, а я думалъ, что смерть моя пришла, до того все это пугало меня и терзало.
Тутъ мсяцъ скрылся за тучами и я чуть не заплакалъ отъ радости. Онъ зарывался въ нихъ все глубже и глубже, и стало такъ темно, наконецъ, что мы уже не могли видть Тома. Въ это время сталъ моросить дождь и намъ было слышно, какъ профессоръ возится съ своими канатами и ругаетъ погоду. Мы ужасно боялись, что онъ наткнется на Тома и тогда намъ конецъ! Спасенія ни откуда! Но Томъ пробирался уже назадъ и мы скоро почувствовали его руки на нашихъ колнахъ. У меня такъ и сперло дыханіе въ эту минуту и сердце мое куда-то совсмъ провалилось: въ темнот-то нельзя было разглядть ничего, и я подумалъ, ужь не профессоръ-ли это; вдь могло же это быть!
Ну, я такъ обрадовался возвращенію Тома, что былъ совершенно счастливъ, — насколько можетъ быть счастливымъ человкъ, летящій по воздуху съ сумасшедшимъ. Опускаться на землю въ темнот было невозможно и потому я желалъ, чтобы дождь продолжался: мн вовсе не хотлось, чтобы Томъ возобновилъ свои попытки, которыя наводили на насъ такой страхъ. Надежда моя исполнилась. Дождь моросилъ всю остальную ночь, которой оставалось уже немного, хотя она и показалась намъ длинна. На разсвт, небо прояснилось и все кругомъ показалось подъ нжнымъ, сроватымъ, красивымъ оттнкомъ. Пріятно было взглянуть снова на поля и лса, на лошадей и рогатый скотъ, стоявшихъ степенно въ раздумьи. Скоро солнце озарило все своимъ веселымъ, яркимъ блескомъ; мы почувствовали себя тогда утомленными, разбитыми и сами не замтили, какъ насъ одоллъ сонъ.
Мы заснули около четырехъ часовъ, проснулись около восьми. Профессоръ сидлъ на своемъ конц и казался сердитымъ. Онъ сунулъ намъ кое-что на завтракъ, но запретилъ переходить на кормовую часть лодки, что значило на цлую половину ея. Но, когда усядешься хорошенько, пошь и успокоишься, все начинаетъ казаться лучше, чмъ прежде казалось. Человку можно тогда чувствовать себя почти что благополучнымъ, даже находясь на воздушномъ шар съ геніемъ. И мы трое принялись болтать.
Одна штука смущала меня и я спросилъ Тома:
— Томъ, вдь мы полетли къ востоку?
— А съ какою скоростью мы летимъ?
— Ты слышалъ, что говорилъ профессоръ, когда онъ тутъ бушевалъ: по его словамъ, мы длали иногда по пятидесяти миль въ часъ, иногда по девяноста, иногда и по сотн. А если бы еще и втеръ помогалъ намъ, то скорость могла бы доходить и до трехъ сотъ миль. Онъ прибавлялъ при этомъ, что найти попутный втеръ не трудно, поднимаясь то выше, то ниже, пока не попадешь въ настоящее теченіе.
— Такъ, я это помню. Только онъ вралъ.
— Это почему?
— Потому что, если бы мы летли такъ быстро… то прошли бы уже Иллинойсъ, не такъ-ли?
— Разумется!
— А мы и не прошли.
— Ты почему знаешь?
— А по цвту. Мы именно теперь надъ Иллинойсомъ. И ты самъ можешь убдиться, что Индіаны не, видно.
— Что такое ты бредишь, Гекъ? Что ты узнаешь по цвту?
— Узнаю то, что надо.
— Да причемъ тутъ цвтъ?
— Вотъ, причемъ! Иллинойсъ зеленый, Индіана розовая. Укажи же мн, гд тутъ розовое? Нтъ, сэръ, одно зеленое!
— Индіана розовая! Что за вранье?
— Вовсе не вранье: я самъ видлъ на ландкарт, что она розовая.
Нельзя и представить себ, что за отвращеніе и досада, выразились у него на лиц. Онъ сказалъ мн:
— Знаешь, Гекъ Финнъ, чмъ быть такою тупицей, какъ ты, я лучше спрыгнулъ бы отсюда!.. Видлъ на карт! Неужели ты воображаешь, Гекъ Финнъ, что Штаты снаружи такого цвта, какими они на карт?
— Томъ Соуеръ, на что служитъ карта? Не на то-ли, чтобы. учить насъ тому, что есть?
— Разумется.
— Такъ зачмъ же она обманываетъ? Объясните-ка это.
— Замолчи, болванъ, она не обманываетъ.
— Обманываетъ, обманываетъ!
— Говорятъ теб, нтъ!
— Прекрасно; но если не обманываетъ, то зачмъ же нтъ и двухъ Штатовъ одной окраски? Раскуси-ка ты это, Томъ Соуеръ.
Онъ увидалъ, что попался, и Джимъ увидалъ это; могу сказать, что мн было очень пріятно, потому что Томъ Соуеръ былъ не изъ такихъ, которыхъ легко одолть. Джимъ хлопнулъ себя по ног и сказалъ:
