— Нечего говорить, ловко! Очень даже ловко! Да, масса Томъ, какъ ни вертитесь, а поймалъ онъ васъ на этотъ разъ! И онъ опять хлопнулъ себя по ног, повторяя: «Одно слово, ловко!»
Никогда еще въ жизни не былъ я такъ доволенъ собой; между тмъ, право, я даже не подозрвалъ, что скажу что-нибудь особенное, пока не выговорилъ своихъ словъ. Я просто сболтнулъ, безъ всякой обдуманности, нисколько не разсчитывая на послдствія и не соображая ничего, а тутъ и вышло! По истин, для меня самого это было такою неожиданностью, какъ и для нихъ обоихъ. Оно совершенно похоже на то, какъ грызетъ кто-нибудь ломоть хлба, не думая ни о чемъ, и вдругъ попадаетъ ему на зубъ брилліантъ. Ну, сначала, онъ принимаетъ его просто за камешекъ и удостовряется въ томъ, что это брилліантъ, лишь посл того, какъ пообчиститъ его отъ крошекъ, отъ песка и отъ всего прочаго, и разсмотритъ его, и тогда уже удивится и обрадуется. Да и гордиться станетъ, хотя, если вникнуть въ дло попроницательне, то его заслуга тутъ вовсе не такъ велика, какою была бы, если бы онъ занимался розыскиваніемъ брилліантовъ. Вы легко поймете это различіе, если поразмыслите хорошенько. Случайный успхъ нельзя превозносить такъ, какъ дло замышленное; всякій могъ бы найти этотъ брилліантъ въ булк. Такъ оно, но значитъ тоже что-нибудь именно тмъ, кому попалась эта булка. Въ этомъ достоинство этого счастливца; въ этомъ состояло и мое. Я не приписываю себ подвиговъ; я не берусь сдлать что-либо подобное и опять, но, въ этотъ разъ, это было сдлано мною; вотъ и все, что я прошу признать. А что я не считалъ себя способнымъ на это, даже вовсе объ этомъ не думалъ, такъ это также врно, какъ то, что вы о томъ не помышляете въ эту минуту. Право, я былъ такъ спокоенъ, какъ только можетъ человкъ быть спокойнымъ, а тутъ оно возьми, да и выскочи. Я часто припоминалъ эту минуту и могу представить себ все окружавшее такъ ясно, какъ будто это случилось лишь на прошлой недл. Передо мною вся эта картина: подъ нами мелькаютъ чудные ландшафты съ лсами, полями и озерами, тянущіеся на сотни и сотни миль кругомъ; среди нихъ разбросаны всюду города и деревни; профессоръ сидитъ у своего столика, задумавшись надъ какою-то картою, шапка Тома болтается на снастяхъ, повшенная тамъ для просушки; а еще особенно памятна мн какая-то птица, летвшая въ какихъ-нибудь десяти футахъ отъ насъ; она все старалась насъ обогнать, но замтно отставала; тоже происходило съ желзнодорожнымъ поздомъ, который мчался внизу, подъ нами, промежду деревьевъ и фермъ, выпуская длинное облако чернаго дыма, который полосовался, по временамъ, легкими блыми струйками; а когда эти струйки ичезали изъ глазъ такъ, что о нихъ и забывалось уже, до слуха доносился еще слабенькій звукъ: это былъ свистокъ. Мы обогнали и птицу, и поздъ, очень даже обогнали, и безъ большого труда.
Но Томъ вспылилъ и обозвалъ насъ съ Джимомъ неучами и пустыми трещотками; потомъ сталъ разъяснять:
— Представьте себ, что передъ вами бурый теленокъ и бурая большая собака, которыхъ хочетъ нарисовать живописецъ. Что главное требуется отъ него? Онъ долженъ нарисовать обоихъ такъ, чтобы вы могли различить ихъ съ перваго взгляда, не такъ-ли? Это само собой разумется. Ну, что же слдуетъ ему, по вашему, нарисовать обоихъ животныхъ бурыми? Понятно, что нтъ. Онъ окраситъ одного изъ нихъ синимъ, такъ что вамъ уже нельзя спутать. Тоже самое и съ ландкартами: именно потому и окрашиваютъ каждый штать особою краскою. Это не для того, чтобы васъ вводить въ обманъ, а, напротивъ, чтобы предохранить отъ ошибки.
Но я не убдился такими доводами, да и Джимъ тоже. Онъ покачалъ головой и сказалъ:
— О, масса Томъ, если бы вы знали, что за шуты эти живописцы, вы поняли бы, что ихъ не годится приводить въ примръ. Я вамъ кое-что разскажу и вы сами увидите. Засталъ я это одного… на-дняхъ, на задворкахъ у стараго Ганка Уильсона. Подошелъ я поближе посмотрть, что онъ длаетъ. Вижу, рисуетъ онъ ту старую пгую корову съ поломанными рогами… вы знаете, о какой я говорю. Я спросилъ, къ чему это онъ вздумалъ ее рисовать? А онъ отвчаетъ, что когда нарисуетъ, то дадутъ ему за эту картинку сто долларовъ. Но, масса Томъ, вдь самую корову-то можно купитъ всего за пятнадцать! Я ему такъ и сказалъ. Что же, поврите или нтъ, но онъ только головою тряхнулъ и продолжалъ рисовать. Вы не знаете ничего, масса Томъ!
Томъ вышелъ изъ себя; я замчаю, что такъ бываетъ всегда съ людьми, которыхъ припрутъ къ стн доказательствами. Онъ сказалъ, чтобы мы прикусили языкъ и не шевелили бы боле мусора въ своихъ башкахъ: можетъ быть, онъ выстоится, изъ него выпечется что-нибудь и мы станемъ толкове. Въ это время, онъ примтилъ внизу башенные часы, навелъ на нихъ подзорную трубу, потомъ взглянулъ на свою серебряную рпу, опять на т, часы, опять на свою рпу, и проговорилъ:
— Забавно… т часы почти на часъ впередъ.
Онъ спряталъ свою рпу, но завидлъ другіе башенные часы, разглядлъ ихъ въ трубу… Они шли тоже на часъ впередъ. Это его удивило.
— Очень любопытная штука! — произнесъ онъ. — Я не понимаю ея.
