Владиміръ Ивановичъ какъ-то весь осѣлъ и какъ будто даже осунулся съ лица.
— Куда же я васъ возьму, Пашенька? — заговорилъ, онъ, часто мигая, глазами. — Вонъ, вы сами говорите, что вамъ хуже.
— Нѣтъ, нѣтъ! — шептала Пашенька. — Мнѣ лучше… Я хочу домой. Я боюсь. Здѣсь духъ тяжелый… По ночамъ спать нельзя. Тихо, кашель, тоска!.. Возьмите меня домой!..
Владиміръ Ивановичъ грустно покачалъ головой.
— Я не могу, Пашенька! — сказалъ онъ именно такимъ тономъ, какъ она давеча представляла себѣ.
Пашенька опрокинулась на подушки и залилась отчаянными слезами.
— Володя, — всхлипывала она съ промежутками. — Володюшка!.. Возьми меня отсюда, ради Бога!..
Было что-то невыразимо жалкое въ этомъ беззвучномъ всхлипывающемъ шепотѣ, который трудно было даже разобрать какъ слѣдуетъ.
— Господи! — простоналъ Владиміръ Ивановичъ. — У насъ паровое отопленіе, духъ еще хуже здѣшняго, сухость… Куда же я возьму васъ, Пашенька?..
Жестокій припадокъ кашля заставилъ Пашеньку согнуться вдвое. Лицо ея посинѣло, и она со стономъ ухватилась за грудь.
— Ахъ, Боже мой! — заохалъ Владиміръ Ивановичъ. — Пашенька, успокойтесь, выпейте воды!..
Пашенька перестала кашлять и тяжело перевела духъ, потомъ подняла голову и безъ посторонней помощи сѣла на кровати. Лицо ея было блѣдно и страшно.
— Видно, вамъ безъ меня лучше, Владиміръ Ивановичъ? — сказала она, и даже звукъ ея голоса внезапно сталъ громче и тверже.
Владиміръ Ивановичъ пододвинулся и хотѣлъ ее взять за руку, но она брезгливо и поспѣшно спрятала ее подъ одѣяло.
— Сиди, нечего!.. — сказала она сердито.
Владиміръ Ивановичъ посмотрѣлъ на нее, и даже слезы жалости проступили на его глаза.
Она высохла, какъ мощи, и въ фигурѣ ея не оставалось ничего женскаго, кромѣ миніатюрности и безпомощности. Съ своимъ угловатымъ и безкровнымъ лицомъ, въ крылатомъ чепцѣ и уродливомъ капотѣ, она походила скорѣе на недоконченный набросокъ, на тѣнь, прихотливо обрисовавшуюся на стѣнѣ, чѣмъ на живого человѣка.
Владиміръ Ивановичъ не замедлилъ высказать свое впечатлѣніе.
— Исхудала ты, Пашенька! — сказалъ онъ, сокрушенно качая головой. — На себя не похожа!
— Перестань! — сказала больная, злобно сверкнувъ глазами. — Должно быть, другія для тебя лучше, чѣмъ я!
— Сохрани Богъ! — сказалъ Владиміръ Ивановичъ съ непритворнымъ испугомъ. — Будетъ съ меня!
Пашенька сердито молчала.
— Не надо мнѣ! — настаивалъ Владиміръ Ивановичъ, стараясь разсѣять ея безмолвную недовѣрчивость.
— Дуракъ бы я былъ… Ужели и въ третій разъ?..
Пашенька ничего не сказала и откинулась на подушки.
— Бѣдному человѣку не надо сходиться съ женщинами! — продолжалъ Владиміръ Ивановичъ. — Безпокойства много!
Пашенька слабо махнула рукой.
— Теперь я одинъ! — продолжалъ Владиміръ Ивановичъ. — Заболѣю, свезутъ въ больницу, умру, похоронятъ. Чего больше нужно?..
Пашенька съ удивленіемъ прислушивалась къ этимъ необычайнымъ рѣчамъ. Положимъ, и раньше, «на волѣ», Владиміру Ивановичу случалось высказывать нѣчто подобное, но она не обращала вниманія на его слова. «Болтаетъ, дуракъ!» — презрительно рѣшала она и нерѣдко высказывала вслухъ свой приговоръ. Владиміръ Ивановичъ отличался примѣрнымъ послушаніемъ, немедленно вставалъ, если его будили ночью, шелъ, куда посылали, варилъ, чистилъ, даже мылъ бѣлье, если у него было свободное время, на упреки не огрызался, но кротко оправдывался, и у Пашеньки не было причинъ особенно внимательно вслушиваться въ его резонерство. Теперь, когда ихъ жизни раздѣлились и Пашенька видѣла Владиміра Ивановича только въ эти часы свиданій, рѣчи его получали совсѣмъ новое, роковое значеніе.
Наступило короткое молчаніе.
— Видно, надоѣла я тебѣ! — сказала наконецъ Пашенька горькимъ тономъ.
— Усталъ я, Пашенька! — признался Владиміръ Ивановичъ. — Я и въ лавочку сходи, я и печь затопи. Утромъ на службу иди, вечеромъ въ аптеку бѣги. А у меня только двѣ ноги. Теперь только немного отдохнулъ. Въ булочную долгъ сталъ выплачивать.
Пашенька съ инстинктивнымъ ужасомъ прислушивалась къ этимъ простымъ и правдивымъ словамъ. Передъ ней, какъ воочію, открывалась бездна эгоизма, которая скрывается въ душѣ самаго добродушнаго и услужливаго человѣка.
Наступила другая пауза, болѣе долгая.
— Не возьмешь, значитъ, — сказала Пашенька полуутвердительнымъ тономъ. — Мнѣ, значитъ, такъ и умирать здѣсь!
