Это были послѣднія судороги ея земныхъ привязанностей. Оторвавшись отъ Владиміра Ивановича, сердце ея продолжало хвататься за обломки воспоминаній, какъ утопающій хватается за плывущія мимо доски, и всплывало вмѣстѣ съ ними надъ бездной прошедшаго, — того, что уже исчезло, и чего больше нѣтъ. И память ея теперь почти машинально перебирала матеріальныя подробности, наполнявшія ея повседневную жизнь. Все это исчезло, изжито, разсѣялось, этого больше не будетъ.
Матрона Петрова слушала и качала головой.
— Будетъ, будетъ! — сурово повторяла она. — Куда намъ со слезамъ?.. У меня, вонъ, пятеро дѣтей, да мужъ пьяница, на улицу ребятишекъ выгналъ, я и то не плачу. Ушла въ больницу и лежу. Такъ-то!..
Она тоже думала не о Пашенькѣ, а о собственномъ горѣ.
— Отдыхаю, да! — прибавила она полуиронически. — Такъ-то, мать моя!..
Къ вечеру Пашенька перестала плакать и неожиданно для себя крѣпко заснула. Она такъ устала, что не просыпалась до утра, и даже обычный кашель не могъ оторвать ея голову отъ подушки.
Проснулась она рано утромъ отъ необычнаго движенія возлѣ своей кровати и увидѣла, что двѣ сидѣлки дѣлали что-то надъ Машуткой, заставивъ ея кровать ширмой отъ любопытныхъ глазъ.
Дѣвочка умерла ночью и, кажется, такъ-таки больше не показалась изъ-подъ одѣяла послѣ дневной сцены; циничное ругательство, сморщившее ея беззвучныя губы напраснымъ усиліемъ, было ея послѣднимъ предсмертнымъ словомъ. Нѣсколько другихъ больныхъ тоже проснулись и равнодушно смотрѣли, какъ выносили носилки. Здѣсь къ смерти относились съ такимъ безразличіемъ, какъ будто это былъ переводъ въ другую подобную же больницу, расположенную нѣсколько подальше обыкновеннаго, такъ что вѣсти оттуда трудно доходятъ.
Однако Пашенька невольно подумала, что эта сѣрая комната насыщена смертями и что на каждой кровати и, между прочимъ, на ея собственной умерло по нѣскольку десятковъ человѣкъ, и ей показалось даже на минуту, что она чувствуетъ подъ собой на постели холодный и костистый отпечатокъ ихъ прошлаго пребыванія.
Матрона Петрова тоже не спала и сидѣла на кровати съ сосредоточеннымъ видомъ.
— Я хочу выписаться! — объявила она доктору во время очередного обхода.
— Зачѣмъ? — удивился докторъ. — Вы еще не поправились.
— Что ужъ! — безнадежнымъ тономъ возразила она. — Отдохнула, будетъ!.. — Надо мнѣ… домой! — неохотно прибавила она среди всеобщаго недоумѣнія.
Докторъ пожалъ плечами, но больше ничего не возразилъ и прошелъ дальше. На каждое опроставшееся мѣсто было десять новыхъ кандидатовъ, и въ больницѣ не было обычая удерживать тѣхъ, кто хотѣлъ выписаться.
День тянулся томительно скучно. Больные лежали, кашляли, дремали, пили чай и не могли дождаться полудня. Въ обычное время стали появляться посѣтители, но ихъ было гораздо меньше, чѣмъ вчера, несмотря на праздникъ, ибо у большинства не было охоты приходить по два раза подъ рядъ. Къ тому же больница была на дальнемъ концѣ города. Сыновья Матроны Петровой, впрочемъ, пришли и даже привели съ собой сестру, такую же тонкую и бѣлокурую, надъ бровью у которой красовался свѣжій синякъ.
Мать уже успѣла одѣться въ собственное платье, принесенное сидѣлкой, хотя это досталось ей не безъ труда. Она была такъ слаба, что руки плохо слушались и путались въ завязкахъ юбокъ.
— Пойдемте домой, ребята! — сказала она почти тотчасъ же. — Лизка, помоги матери собраться.
Дѣвочка стала складывать вмѣстѣ скудное бѣлье, мелочи и чашку съ чайникомъ. Сыновья обрадовались; отцовское хозяйничанье, видимо, не представляло особенной привлекательности.
— Только какъ же ты пойдешь? — спросилъ старшій, видя, что она шатается отъ слабости, даже сидя на стулѣ. — Вишь, тебя безъ вѣтру качаетъ!
— Ничего, Миша! — возразила мать съ грустною улыбкой. — А дѣти у меня на что?.. Дѣти меня и поведутъ домой!
Младшій мальчикъ успѣлъ-таки сбѣгать въ лавочку и вернуться назадъ.
— Прощайте, не поминайте лихомъ! — сказала Матрона Петрова Пашенькѣ и завязала шаль подъ подбородкомъ.
Черезъ минуту оригинальная процессія вышла изъ палаты и двинулась внизъ по лѣстницѣ. Совершенно больная женщина тихонько брела, пошатываясь и дѣлая усилія, чтобы не упасть. Двое мальчиковъ ревностно старались поддерживать ее съ боковъ и, гордые своею новою ролью, усиленно тащили ее то вправо, то влѣво, ибо каждый хотѣлъ показать, что можетъ послужить болѣе дѣйствительною опорой. Дѣвочка попрыгивала впереди съ узелкомъ въ рукахъ, время отъ времени останавливалась и, дождавшись отставшихъ, съ безпокойствомъ заглядывала матери въ лицо. Матрона Петрова улыбалась синими губами, закрывала глаза и спускалась на нѣсколько ступеней. Потомъ останавливалась у перилъ, чтобы перевести духъ, и спускалась еще ниже.
