Она удерживалась отъ рыданій, но плечи ея судорожно сотрясались, она дышала часто и тяжело и обѣими руками сжимала грудь, чтобы задержать кашель, который такъ и рвался наружу. Потомъ судорожные порывы прекратились. Только слезы ея продолжали катиться часто и неудержимо, какъ осенній дождь, и стекали по костлявымъ щекамъ на оборку казеннаго чепца, подвязаннаго подъ подбородкомъ. Она ясно видѣла, что она никому не нужна на свѣтѣ, живетъ какъ бремя, смерть ея развяжетъ руки единственному близкому человѣку. Больница, мертвецкая, могила — единственный исходъ. Жизнь отвергаетъ ослабѣвшихъ, безпомощныхъ, тѣхъ, кто не можетъ самъ о себѣ заботиться. Мѣсто, на которомъ она лежала, какъ будто постепенно опускалось внизъ, и окружающій міръ превращался въ высокую стѣну враждебнаго безразличія, смыкаясь, какъ будто надъ колодцемъ. Она какъ бы заглянула на минуту за предѣлъ смерти и увидѣла,
Владиміръ Ивановичъ молча глядѣлъ на Пашеньку и даже не пробовалъ утѣшать ее. По щекамъ его тоже катились слезы. Онъ прощался съ Пашенькой и уже не думалъ о томъ, чтобы взять ее и унести отъ надвигающейся смерти, но какъ будто уже стоялъ передъ совершившеюся кончиной и засыпанною могилой, и въ то же время сознавалъ, что отнынѣ жизнь его будетъ идти спокойнѣе и можно будетъ, напримѣръ, безпрепятственно продолжать выплату долга въ булочную.
Новые посѣтители продолжали приходить въ палату. Толстая дама въ кофтѣ, украшенной стеклярусомъ, съ французскою булкой въ рукахъ, подошла къ Машуткиной кровати и тяжело опустилась на стулъ.
— Какъ поживаешь, Маша? — сказала она басомъ. — Вотъ я тебѣ гостинца принесла! — и она положила булку на край кровати.
Дѣвочка выглянула наружу, но тотчасъ же спряталась обратно. Овчарка, руководимая безошибочнымъ инстинктомъ, приближалась со своими жесткими руками. Послѣдовала обычная сцена уборки.
— Вотъ паскудница! — повторила сидѣлка утреннюю аттестацію. — Неужели, мадамъ, она и прежде была такая пакостная? — вѣжливо обратилась она къ гостьѣ.
— У! — загудѣла «мадамъ». — Что и говорить? Вѣчная паскуда!
Дѣвочка внезапно высунула голову изъ-подъ одѣяла.
— Сами вы — паскуды! — черезъ силу выговорила она, задыхаясь. — Не надо мнѣ и булокъ вашихъ!
Она высунула ногу, похожую на лапку мумифицированной кошки, и презрительно столкнула булку съ кровати.
— Хлѣбъ бросила! — взвизгнула сидѣлка тонкимъ голосомъ. — Богородица!.. Ты, мразь!..
— А вы — корова! — безстрашно обратилась къ ней Машутка. — А вы — крыса, а вы — лягушка! — Она поочередно повернула лицо къ Матронѣ Петровой и къ Пашенькѣ.
Голосъ окончательно измѣнилъ ей; она силилась еще прибавить грубое ругательство, но значеніе его можно было угадать только по движенію ея губъ. Не довольствуясь этимъ, она высунула языкъ и повернула свое личико разозленной обезьянки ко всѣмъ своимъ врагамъ по очереди и, только удовлетворивъ жажду мщенія, снова юркнула подъ одѣяло.
Толстая мадамъ и сидѣлка онѣмѣли отъ изумленія. Пашенька, продолжая плакать, посмотрѣла на Машутку мутными глазами.
«Бунтуетъ! — подумала она на минуту. — Этакая мышь! Видно, до конца покориться никому не сладко». — Но Владиміръ Ивановичъ сидѣлъ на табуретѣ въ ногахъ кровати съ необыкновенно терпѣливымъ видомъ, и Пашенька опять почувствовала, что она окружена заколдованнымъ кругомъ и волей-неволей покориться ей придется.
Владиміръ Ивановичъ посидѣлъ еще немного и ушелъ, пообѣщавъ прійти назавтра, такъ какъ и завтрашній день былъ праздничный и неприсутственный. Но Пашенька даже не обратила особаго вниманія на его уходъ и машинально отвѣтила на прощаніе. Она лежала неподвижно, думала тѣ же мысли, и слезы ея не переставали катиться. Удивительно было, откуда такое изнеможенное существо находитъ силу такъ долго плакать.
Посѣтители постепенно ушли, но оживленіе больныхъ продолжалось, они разсматривали принесенные гостинцы и передавали съ кровати на кровать оладьи, жареное мясо, куски домашняго пирога. У кроткой маленькой старушки, ко всеобщему удивленію, оказалась даже склянка водки, потихоньку принесенная мужемъ.
— Харкотину отбиваетъ! — услужливо объяснила она сосѣдкѣ. — Попробуйте, милая!
Но почти никто не рѣшился попробовать новаго лѣкарства.
Пашенька все плакала и, наконецъ, обратила на себя вниманіе своихъ сосѣдокъ. Матрона Петрова даже встала съ кровати, подошла и сѣла на томъ же табуретѣ, гдѣ недавно сидѣлъ Владиміръ Ивановичъ.
— Будетъ тебѣ плакать! — сказала она, качая головой. — Не стоятъ
Слезы Пашеньки полились еще неудержимѣе.
— Господи! — шептала она. — Сколько всего было… чулокъ полонъ сундукъ, двѣ машины, дюжина ложекъ серебряныхъ, скатерти, мебель, посуда, все пошло прахомъ… Только пачка квитанцій осталась…
