Я схватил Инес под мышки и приподнял, извлекая ее голову из воды – сама она ничем не могла мне помочь, поскольку одного инстинкта выживания мало, когда человек усыплен и словно отсутствует. Я понимал, какими последствиями чреват мой поступок, или
Итак, ничего не произошло, и не было нужды вспоминать, чего я касался, а чего нет, не было нужды убирать свои следы. Я быстро выдернул в ванне пробку, и вода начала уходить. Потом подождал, пока ванная немного подсохла – ночь была жаркой. Взял самое большое полотенце, размером похожее на простыню, и застелил им постель. Поднять Инес из ванны было труднее, чем опустить туда. Я на руках донес ее до кровати (казалось, она стала тяжелее) и положил на полотенце. Вытер и сразу перевернул на живот, чтобы вытекла вода, которой она наглоталась. Тщательно обернул полотенцем. Она дышала спокойно, словно никакого вреда я ей не причинил – видно, продержал голову под водой не так долго, как мне самому показалось, не больше тридцати секунд, хотя определить это теперь было уже невозможно.
Я сел на край кровати, наблюдая за ней и разглядывая ее, будто охранял город без участия дремлющего или бдительного Господа. Ей вроде бы не было ни холодно, ни жарко, а вот меня то и дело бросало в жар, и сердце колотилось как бешеное. Я придвинул пепельницу и закурил, стараясь успокоиться. И после нескольких глубоких затяжек действительно пришел в себя. Я не отводил глаз от Инес, чтобы не упустить никаких перемен в ее состоянии, хотя никаких заметных перемен пока быть и не могло. Однако мне не терпелось побыстрее привести все в порядок, накрыть ее простыней и оставить одну. Бояться было нечего, но я все равно боялся.
Через несколько минут я заскучал, и в голову полезли неуместные и коварные мысли. Я бросил взгляд на часы, которые заранее снял. Четверть второго – я пробыл в доме Инес полтора часа и теперь не мог решить, стоит ли задержаться и переночевать здесь в роли часового, что отнюдь не выглядело бы странным. Интересно, вспомнит она что‐нибудь завтра или позднее? Скорее всего, ничего, совершенно ничего, а может, чуть больше, чем надо. Никаких следов наверняка не останется, но в любом случае потом мне будет неловко снова встречаться и разговаривать с ней, потому что я‐то ничего не забуду – как такое забудешь?
В Англии было на час меньше, где‐то четверть первого, но все равно слишком поздно, чтобы звонить Тупре, подумал я, хотя мой звонок был ему важен, и не исключено, что он не ложился спать, дожидаясь известий, желая поскорее сообщить новость Мачимбаррене. Правда, я мог позвонить не ему, а Перес Нуикс, вряд ли она уже спала и вряд ли осталась дома субботней мадридской ночью, так как ночами она любила повеселиться, к тому же у нее не было мобильника, как у Тупры, поскольку в те времена, в 1997‐м, они еще считались редкостью. На самом деле мне не хотелось звонить никому, ни ему, ни ей. На их взгляд, новость будет плохой, она их только разозлит. К тому же они знали, что наша с Инес встреча состоится очень поздно, могут возникнуть непредвиденные помехи, да и вообще такие вещи с налету не делаются. Это я не о самом убийстве, а о подготовке к нему. А можно было и вообще им больше не звонить, не звонить, и все. И пусть сами мне звонят, не без оснований заподозрив неладное. Я ведь могу не отвечать, не отвечать, не отвечать… “Но вот беда, – подумал я, – когда‐нибудь всегда приходится отвечать, наступает такой день, когда приходится, потому что такой день обязательно наступает, даже если считать его совсем далеким и малореальным”.
