Я открыл ставни – уже незачем было прятаться – и посмотрел на окна своей квартиры: как всегда, уходя, я оставил гореть одну или пару лампочек, чтобы казалось, будто дома кто‐то есть. Посмотрел на мост: как и в любую летнюю субботу, жизнь там била ключом. А вот река, наоборот, несла свои воды мирно и спокойно. Не было особого смысла и дальше оставаться в Руане, но не было смысла и возвращаться в Мадрид: там стояла невообразимая жара, Берта с детьми уехала в Сан-Себастьян, город, куда устремлялись отдыхающие, поскольку был самый разгар “сезона разъездов”, а страна все еще переживала годы тучных коров. Поэтому я, как и обещал, до конца месяца стану давать уроки близнецам и заодно послежу за городскими событиями, пока трем женщинам будет угрожать смертельная опасность. Вряд ли я смогу помешать убийце или паре убийц, если они неожиданно нагрянут в Руан. Но буду, по крайней мере, в курсе дела, узнаю обо всем здесь, на месте, а не издалека. В Руане любая смерть станет событием, особенно убийство, как станет событием для Сантандера гибель мадридской учительницы Нативидад Гарайо. В Руане Флорентин посвятит ему несколько страниц в “Эсперадо” и несколько часов в своей телепрограмме. А вот в Мадриде пресса отзовется на него вскользь, а то и вовсе проигнорирует, если убийство будет выглядеть как несчастный случай или смерть от сердечного приступа.
Было уже два часа, даже начало третьего. Инес Марсан – или Магдалена Оруэ – по‐прежнему спала, а может, все еще не пришла в сознание, но скорее спала. В любом случае сон ее был глубоким и наверняка продлится долго, насколько такие вещи можно прогнозировать. Она была жива, по‐прежнему жива. И я, вне всякого сомнения, радовался этому – мало того, меня охватила своего рода эйфория. Однако начинала расти и тревога. А что, если Тупра был прав, как всегда прав? А что, если я, запутавшись в сравнениях, простил то, что прощать было нельзя? А что, если вскоре или какое‐то время спустя ЭТА совершит новый теракт – или его совершит ИРА в Ольстере, где дело идет к мирному разрешению конфликта, и Магдалена Оруэ будет к теракту причастна?
Я проклинал свою судьбу, по воле которой вечно оказываюсь на распутье, только вот прежде передо мной ставили другие задачи и от меня зависели многие жизни, а не одна-единственная, как сейчас. Отныне мне придется внимательно следить не только за тем, что происходит в Руане, но и за событиями в целой Испании и в Северной Ирландии, день за днем прочесывать газеты, нервничать и терзаться сомнениями. Я вдруг глянул на Инес с подозрением и преждевременным упреком. И что теперь делать? Снова наполнять ванну и нести туда эту женщину? Нет, поздно. Да и не было никакой гарантии, что не повторится то же самое и я не стану всю ночь испытывать свою волю – сперва набираясь решимости, а потом отступая и споря с самим собой. А если все‐таки получится? Возврата назад не будет. Нет, этот шанс я упустил, и надо готовиться к любому повороту событий.
Инес уже обсохла. Я осторожно приподнял ее, чтобы вытащить полотенце, и уже в ванной постарался получше выжать его и повесил на прежнее место. Вернулся в спальню и накрыл голое тело простыней. Вытряхнул пепельницы в мусорное ведро. Убрал бутылки и как следует вымыл стаканы – словно и сам тоже запачкался. А ведь я был так близок к роковому шагу, что наверняка и вправду запачкался; и сегодня, по прошествии многих лет, это так бы и расценили, поскольку сегодня судят и наказывают за мысли, намерения и желания, а в прошлом веке люди еще не были такими истеричными и неукротимыми. В ту ночь я все еще был человеком двадцатого века, по которому мы постепенно начинаем тосковать.
Не погасив нигде света, я подошел к входной двери и попробовал оценить обстановку. Если я выйду из квартиры, то уже не смогу туда вернуться, и если потом с Инес случится что‐то непредвиденное, с проблемой ей придется справляться самой. Как, впрочем, и в любую другую ночь. Но у меня не хватило бы духу – или смелости – остаться спать рядом с ней и следить за ее состоянием. Я должен был уйти оттуда. Тем не менее сначала повторил уже пройденный путь в обратном направлении – до порога спальни, постоял немного и вошел. Ничего подозрительного. Я на несколько секунд откинул простыню – на теле не было никаких следов. Но я вел себя как человек, который перед долгой поездкой пять раз проверяет, выключен ли газ. То есть выглядело это как своего рода мания. Что ж, подождем до завтра, если, конечно, она со мной свяжется; сам я предпочел бы немного повременить по мере возможности. Я снова вернулся к входной двери, но все еще медлил. Порядок восстановлен, мир будет и дальше жить так, словно этой ночи не было. То есть ночи, которую пережил один я. Больше ни для кого она не существовала, по крайней мере я на это надеялся и так мне хотелось бы думать. Никто не отважился возмутить покой вселенной, во всяком случае, я этого не сделал.
