При огромном стечении народа вожди и старейшины всех двенадцати племен массагетов, со скрежетом зубовным, взметнули вверх белоснежную кошму с сидящим на ней Спар-гаписом, признавая его своим царем и повелителем!
Умудренный опытом, Спаргапис с усмешкой вспоминал свои гордые юношеские мечты об объединении всех саков под своей властью. Сколько же жизней надо для этого иметь, если борьба за власть лишь над массагетами согнула плечи и посеребрила голову? Не говоря уже о дальних сородичах, рассыпавшихся по всему свету, близкие оказались не по зубам хитроумному Спаргапису. Тиграхауды были почти равны своим могуществом массагетам, а Кавад прочно сидел на своем троне, хаомоварги же были послабее, но могли рассчитывать на помощь своих соседей, не желавших соседства с коварным Спаргаписом и его буйными и кровожадными массагетами. И все-таки, сколько бы ни усмехался Спаргапис, вопреки расчету и здравому рассудку мечта сладкой юности не уминала в сердце, и, верный своему правилу — бить по слабейшему, он решил начать 'с хаомоваргов. К Каваду — царю тиграхаудов выехало пышное посольство с предложением скрепить дружбу и братство совместным походом на хаомоваргов — выродков, забывших честь и заветы предков, осевших на зейле и, уподобившись дождевым червям, копавшимся в ней, оскверняя ее священную чистоту.
Но не на высокопарные слова надеялся Спаргапис, призывая Кавада в поход, а на то, что у хаомоваргов укрылся Сакесфар со своим малолетним сыном Скуном — родной брат и опаснейший враг Кавада. Царь тиграхаудов тоже пропустил мимо ушей тираду о подлых хаомоваргах, они были далеки от тиграхаудов и не нужны Каваду, но ему бы нужен союз с массагетами, потому что, отражая беспрестанные набеги вражеских племен, он хотел иметь надежную опору в лице Спаргаписа. Конечно, Кавада беспокоил Сакесфар, но гораздо страшнее было бы его пребывание у массагетов, чем у далеких хаомоваргов, а что в случае отказа Кавада Спаргапис раскроет свои объятия врагу, царь тиграхаудов не сомневался, ибо, подобно Спаргапису, тоже имел своих осведомителей у всех соседей, близких и дальних. Кавад пошел навстречу желанию своего царственного соседа, а Спаргапису очень польстило, ччто во главе отрада тиграхаудов прибыл любимец отца Рустам — его главная надежда и опора. Малочисленность же присланной подмоги не огорчила, а обрадовала Спаргаписа: главное было сделано — за свой тыл он мог быть спокойным, а что на хаомоваргов хватит и собственных сил, Спаргапис в этом не сомневался.
Неожиданно поход обернулся большой войной. Возрождение грозных массагетов встревожило сопредельные государства и племена — на помощь хаомоваргам пришли маргианцы и племя гургсаров — "волчеголовых", а если к этому добавить, что в жилах хаомоваргов тоже текла воинственная крою саков, то станет понятным, почему победы добывались в ожесточенных и кровопролитных боях. Возрожденный союз массагетских племен прошел закалку в пламени суровой войны.
Рустам, назначенный Спагаписом верховным вождем объединенных сил, в решающей битве у "трех колодцев" своим подвигом завоевал сердца массагетов, стяжав звание "непобедимый" и прозвище "меднотелый».
Несмотря на необыкновенную щедрость, с которой одарил малочисленный отряд тиграхаудов Спаргапис, львиная доля досталась, конечно, массагетам, но не богатая добыча и даже не победоносная война наполняли ликованием сердце старого царя. Эту радость подарила отцу его нежно любимая дочь!
Все чаще и чаще задумывался Спаргапис о судьбе дочери. Тревога сжимала его сердце при мысля о мятежных вождях, ждущих его смерти, чтобы начать неслыханную междоусобицу. Томирис своим поступком сама решила свое будущее — в лице Рустама обрела могучую опору: и надежный щит, и разящий меч, Спаргапис в самых радужных мечтах не заходил так далеко и высоко — объединение саков становилось реальностью!
Вся родня Спаргаписа погибла. Красавица Зарина, сестра вождя абиев, Скилура, родив Томирис, ушла в лучший мир. И в сердце отца безраздельно царила его единственная дочь.
Детство Томирис прошло под звон мечей. Сколько раз ей приходилось спасаться от погони на бешено скачущем коне, прижимаясь своим хрупким тельцем к отцу и слушая гулкие удары его сердца!
Пятилетней девочкой Томирис бесстрашно вскарабкивалась на самую дикую, необъезженную лошадь и, вцепившись в гриву, как клещ, мчалась на обезумевшем коне по степным просторам.
В шесть лет взяла в руки тяжелый акинак. Спаргапис, бывший ей и отцом, и матерью, и подружкой, шутя схватился с ней на клинках, но тут же, отбросив меч, с хохотом повалился на кошму. Слишком комично выглядело на крохотном личике свирепое выражение — нахмуренные бровки и сверкающие яростью глазенки. Он изнемогал, а Томирис стояла в растерянности, гнев сменился обидой, выдавившей из глаз слезы.