В лечебнице царит атмосфера покоя и безмятежности, которую привносят нежные неяркие краски и естественный свет, льющийся сквозь большие окна. Меня встречает администратор Грета Уильямс. Она маленькая, хрупкая, как воробышек, утопает в лохматом кардигане. Вслед за Гретой я иду в сад, где моя мама сидит в мягком кресле и завороженно смотрит на кусты дикой розы и на жирных шмелей, кружащих над розовыми цветами. Я подхожу к ней, вдыхая душистый садовый аромат. Губы мамы чуть раздвинуты в довольной улыбке.
Вот почему я осталась с Бенджамином, подписала договор о полном подчинении и следовала его правилам. Здесь моей маме живется спокойно и комфортно; о ней хорошо заботятся; может быть, она даже счастлива по-своему, невзирая на все утраты: она потеряла память, себя, дочь. Я беру стул и сажусь рядом с ней. Разве она всегда была такой тщедушной? Прежде она была миниатюрной, но сильной. Я это чувствовала, когда она обнимала, утешала и поддерживала меня. Теперь ее тело одрябло, одряхлело, она чахнет, усыхает.
– Привет, мам, – шепотом здороваюсь я. Она обращает ко мне свое лицо. Взгляд ее на мгновение проясняется… Она узнала меня. Я в этом уверена. Но в следующую секунду глаза ее снова пустеют, и она отворачивается, опять смотрит на розы и шмелей.
Я беру в ладони ее руку с истончавшей морщинистой кожей и начинаю тихо рассказывать о том, как мы жили вместе. Вспоминаю только хорошее. Трудные времена, ошибки, безденежье – все это позабыто, прощено. Я помню только смех, ласку, безоговорочную любовь, какой родитель одаряет своего ребенка. Такой чистой любви я больше никогда не знала. В приукрашенной форме я рассказываю о своем супружестве, о своем романе, говорю ей, что она воспитала сильную энергичную дочь. Что теперь я сама себе хозяйка. Что я больше не жертва. Она не замечает ни бледнеющего синяка под моим глазом, почти полностью замазанного корректором, ни припухлости губы с правой стороны, появившейся после оплеухи Бенджамина. Я целую маму в щеку.
И прощаюсь с ней.
Я возвращаюсь домой. Бенджамин в своем кабинете. Он не выходит, чтобы справиться о самочувствии моей мамы и проверить, не расстроена ли я. Это не в его характере, и, если бы он вышел, я бы сильно встревожилась, не зная, чего еще от него ждать. Через закрытую дверь до меня доносится его серьезный голос: он с кем-то обсуждает рабочие дела. Разумеется, я и не думаю его отвлекать. И не считаю нужным попрощаться с ним.
– Пойду приму ванну, – сообщаю я Нейту.
Он кивает, сочувственно улыбнувшись мне. У Нейта есть мать. Он понимает, каково мне сейчас. Нейт не чужд человечности… в отличие от Бенджамина. Я медленно поднимаюсь по лестнице. Устало. Покорно. Но на душе невообразимая легкость. Потому что я готова. Готова уйти из жизни. Готова расквитаться с мужем.
Запершись в роскошной ванной, я поворачиваю краны до отказа. От горячей воды комната наполняется паром, создавая иллюзию, что я в джунглях. Шум мощной струи заглушит мой голос. Я не оставлю предсмертной записки: Бенджамин по прочтении не почувствует ничего… кроме облегчения. Ни стыда, ни угрызений совести, ни сожаления. И мгновенно уничтожит меня. Скажет своим друзьям и коллегам, что я была в депрессии, неуравновешенна, больна. Сбить с него спесь может лишь публичное унижение.
Я ставлю айфон вертикально на кварцевой столешнице, включаю запись и склоняюсь к камере.
– Меня зовут Хейзел Лаваль, – негромко говорю я, нервничая и дрожа от волнения, – и я намерена покончить с собой.
За последние несколько дней я примирилась с мыслью, что для меня самоубийство – единственный выход. Муж постоянно находился дома, охранники внимательно следили за каждым моим шагом. В таких условиях я просто не имела другой возможности получить свободу и защитить маму. Но, прежде чем расстаться с жизнью, я уничтожу Бенджамина. По крайней мере, голосом своим я пока еще могу распоряжаться. Моя предсмертная речь, в которой я обвиняю мужа в жестоком обращении, разойдется по Интернету и погубит его. Мужа уволят с работы, друзья и знакомые от него отвернутся. Не исключено, что его привлекут к уголовной ответственности за мою смерть.
– Мой муж Бенджамин Лаваль – жестокий насильник, садист, – продолжаю я. – Все годы нашего супружества он обращается со мной как с рабыней. Этот человек заставил меня подписать договор о полном подчинении и тем самым получил абсолютную власть надо мной. При малейшем непослушании он запирал меня в подвале, истязал психологически, физически и эмоционально. Я не могу… нет,
