– Ох, ну я потихоньку, – неуверенно предположила Тингали. – Сперва наметку рискну сделать, чтобы рывка не случилось. Потом разрежу… Никогда не резала. А ну, как унесет нас к развилку?
– Если нить лопнет сама собой, и не туда закинуть может, – помрачнел Ким. – Верно придумала. Делай. Помочь не помогу, но канву чуток придержу да успокою.
Марница весело хлопнула себя по бедру. Наконец-то она увидит то, о чем пока лишь намеками слышала! Шитье. Нитки, золотую иглу. Живую сказку в её движении. Прав Ким: отведав этого сладкого яда – вплетаемых в жизнь чудес – от него нельзя отказаться.
Тингали нашарила нечто на своем новом, в деревне полученном, передничке. Вроде – нитку стряхнула, а в пальцах уже мелькнуло золото, лучиком блеснуло – да и погасло, только раз показавшись. Девушка кинула косу за спину, провела рукой по рукаву, словно волос сняла. И потянула его, и повела. Ветерок качнулся и прошелестел по веткам.
– Шью, вышиваю, – тихо молвил Ким, – покой зашиваю. От беды от недуга, от пустого испуга…
– Пожалуй, так, – ровным незнакомым тоном согласилась Тингали. – Даже точно. От недуга, да, от недуга.
Она прикрыла глаза, и Марница торопливо шагнула ближе, поймала за плечи: а ну, как споткнется? Повела, придерживая и оберегая. Руки Тингали двигались, на них то и дело вспыхивали солнечные зайчики, пускаемые невесть откуда. Что зовутся эти прыгучие блики зайцами, Марница узнала недавно, само собой – от Кима. А увидела их, веселых непосед, лишь теперь. Блики скользили, от их движения слегка кружилась голова, жара дня росла быстрее, чем полагается: солнце-то еще низенько. Хотя… вот прыгнуло в сторону – и словно за макушку зацепилось, там повисло. Светит ярко, траву такой зеленью поит, что глянуть больно. Не бывает столь зеленой травы в были, только на сказочном лугу. Ни гнилинки в ней, ни единой былинки сухой. Шелестит, сама под ноги ложится тропой… и не горят на той тропе пятки. И страха нет.
– Теперь не сорвётся, – улыбнулась Тингали, и улыбка тоже была незнакомая, безмятежная и взрослая. – Ох, не знаю, каким богам молиться. Нет в людях весомой веры в высшее.
– Ты не отвлекайся, – обернулся Ким. – Выры, скажу я тебе, многие еще глубины помнят. Это уж точно… мне дед Сомра так сказал. А нитки тут вырьи.
– Тогда я дедушку и попрошу помочь, – обрадовалась Тингали, становясь привычной девчонкой. – Пусть он решает, он разберется. Дедушка Сомра! Помоги обрезать гладко да ровно.
Ким обнял Марницу за плечи, рванул повод страфа, подгоняя его вплотную к себе. И второй рукой прихватил ладонь Тингали. Никакого ножа Марница не заметила. Тингали аккуратно толкнула пальчиком воздух – и в голове словно вихрь вздыбился, унося мысли и лишая способности верно понимать окружающее. Деревья пошатнулись, испуганно взмахнули ветками… Мелькнуло небо, синее до удивления, пронеслась полосами трава, лохматая, вздыбленная. И тишина заложила уши. Когда стало можно говорить и слышать, когда мир сделался привычным, Марница тяжело, сквозь зубы, выдохнула.
– Какого рожна солнце делает там вот, на закате? – уточнила она.
– Или на восходе, – задумался Ким. – Надобно пообвыкнуть, затылок ломит… Словно меня крепко стукнули. Свет от тени не отличу, утро от вечера… А все же – вечер, теперь разобрался я. Все же кинуло нас сильно, хорошо хоть – не разбросало, я слегка забеспокоился.
– Слегка? У меня на руках синяки от «слегка» не случаются, – расхохоталась Марница. – Оно бы и раскидало, но ты здоров впиваться, аж кость ноет… Это я спасибо сказала, понял?
– Нитка хорошо срезалась, – довольно отметила Тингали, пропуская весь разговор мимо ушей. – Мне сейчас недосуг, закат или рассвет. Все одно: штопать надо. Тут небольшая работа, две щелочки заделать. Я скоренько.
– Всё же закат, – Марница согласилась с Кимом, недоуменно озираясь. – Ким, а где это мы? Место нелепое, зелень густеющая, я такой отродясь не видывала. Вон, глянь: Клык траву ест… Вкусная, значит.
– Мне казалось, ты лучше всех знаешь, где мы и куда идем, – огорчился Ким. – Я тут никогда не бывал. Но, если подумать… Вроде, пониже мы, чем прежде были, с холмов спустились, так лес шепчет, я уже разбираю, осваиваюсь. Вода оттуда вон сбегает, озерки глянь – выявились. Ручей я слышу, говорливый он, звонкий. Камешки огибает, спешит да бурлит. Туда спешит, – Ким махнул рукой. – Полагаю, к морю.
– Эк, ты по-крупному указал, сразу к морю, – обрадовалась Марница. – Давай сушняк искать. Нелепый лес! Весь как есть живой. Неудобно.
– Может, в нём на следующий год малина уродится? – понадеялся Ким. – Я бы не удивился. Идем к ручью. Там и заночуем. Утро вечера светлее, в нем радость дня щедро копится. Утром и решим, куда поспешим. А только по этому лесу – куда угодно полезу. Мне в нем хорошо. Дома я, понимаешь? Он здоровый и понятный.
