— Вот сейчас можно поболтать, — с довольным видом сообщила она. Далси сейчас стала похожа на маленькую девочку с длинными белокурыми волосами, которые она стянула на затылке тонкой голубой лентой.
Конрад фон Эльстер не сводил с нее глаз. Может, Далси не заметила, что воротник халата слегка раскрылся, когда она усаживалась, и он мог заглянуть внутрь? Эльстер нагнулся и посмотрел на нее.
— Далси, ты знаешь, что ты очень красивая женщина? — спросил он и тут же добавил: — И опасная?
— Правда, Конрад? — В комнате зазвенел ее смех.
— Да, — торжественно кивнул он. — Может быть, самая опасная женщина, какую я когда-либо встречал. — Он осторожно поставил на пол тарелку и положил ей на плечи руки. Затем по-отечески поцеловал в лоб. — Ты зажигаешь в мужчинах огонь.
Он наблюдал за ее реакцией. К удивлению Эльстера, от прикосновения его рук халат соскользнул с ее плеч, но еще больше режиссера удивил ответ Далси:
— Это весь огонь, который я смогла зажечь в тебе, Конрад? — с притворной скромностью поинтересовалась она и с вызовом посмотрела на фон Эльстера.
Джонни взглянул на часы. Пора бы уже дозвониться, Далси должна быть дома. В этот момент зазвонил телефон.
— Алло?
— Междугородняя служба, — сообщила телефонистка. — Я дозвонилась до вашего калифорнийского номера. Говорите.
— Привет, Джонни! — поздоровалась Далси. Она говорила довольным голосом, слегка запыхавшись.
— Далси, как ты, дорогая?
— О Джонни, я так рада, что ты позвонил. Я очень по тебе скучаю.
— И я скучаю по тебе, дорогая. Все в порядке?
— Все отлично. Жаль, что ты в Нью-Йорке.
— Это кинобизнес, дорогая, — счастливо рассмеялся он. — Никогда не знаешь, что произойдет завтра. Как продвигается картина?
— Кажется, нормально. Лучше бы я не начинала эти съемки. Приходится так много работать, и я так сильно выматываюсь. Когда прихожу домой, глаза закрывают сами собой. — Джонни услышал громкий зевок.
Его захлестнула волна сочувствия. Бедняжка, она даже не знала, за какое сложное дело взялась. Съемки ужасно выматывают.
— Дорогая, тогда я не буду утомлять тебя разговорами. Ты должна отдохнуть, чтобы утром хорошо выглядеть перед камерой. Я просто хотел услышать твой голос — мне так одиноко.
— Не клади еще трубку, Джонни, — взмолилась Далси. — Я хочу поговорить с тобой.
Эдж рассмеялся. Иногда в семейной жизни необходимо проявлять строгость.
— У нас впереди целая жизнь для разговоров, — сурово произнес он. — А сейчас тебе необходимо спать.
— Хорошо, Джонни, — согласилась Далси, поддавая мужскому напору.
— Я люблю тебя, Далси.
— И я люблю тебя, Джонни.
— Спокойной ночи, дорогая, — нежно попрощался он.
— Спокойной ночи, милый.
Джонни положил трубку, вытянулся на кровати и улыбнулся. Только через несколько минут он вспомнил, что забыл рассказать о Рокко, и на него опять медленно надвинулось одиночество.
— Очень жаль, что он не разрешит тебе больше сниматься. Когда-нибудь, когда кино станет звуковым, ты станешь еще более прекрасной актрисой, — сказал Конрад фон Эльстер.
Далси с улыбкой посмотрела на него.
— Кто сказал, что он не разрешит мне сниматься? — мягко поинтересовалась она.
Какое-то время он удивленно смотрел на нее, затем поднес ее руку к своим губам.
— Прости меня, Далси. — В его голосе слышалось восхищение. — Ты более талантливая актриса, чем я думал.
Далси Уоррен смотрела поверх его головы потемневшими и задумчивыми глазами. Джонни очень легко провести, он слишком любит ее. Почувствовав укол совести, она встряхнула головой. Почему это должно ее беспокоить?
Далси никогда по-настоящему не любила Джонни Эджа и вышла за него замуж с определенной целью. Он получал все, что хотел, она ни в чем ему не отказывала. Так что будет справедливо, если и она возьмет от брака то, что хотела.
Глубоко в душе Далси Уоррен знала, что ей никогда не будет хватать какого-то одного мужчины. В ней бушевали такие страсти, какие не утолить ни одному мужчине. Она хотела, чтобы все мужчины в мире могли видеть и хотеть ее. Далси улыбнулась.
Скоро, когда выйдет картина, ее смогут увидеть все мужчины.
В такой день я бы с удовольствием вообще не встав с кровати. В такие дни все валилось из рук, и я ничего не мог с собой поделать. Пятница не мой день.
Несчастья начались с самого утра, когда я приехал к Петеру. Меня не пустили к нему. У Петера поднялась температура, и доктор запретил прием посетителей.
Я поговорил с Дорис и Эстер и попытался поднять их настроение. Не знаю, удалось ли мне это, но чувствовал я одно — чем больше я говорил, тем больше оно портилось у меня.
Это было какое-то неуловимое ощущение, начавшееся с маленького дурного предчувствия. Оно стало расти, как черная туча в дождливый день. Сначала я пытался от него отмахнуться, не обращать внимание. Туча ничего не сделает, внушал себе, она пройдет мимо. И вдруг полился дождь. Так случилось и со мной.
Когда я вышел из дома Кесслера и отправился на студию, я не почувствовал дождя, обрушившегося на меня. Но войдя к себе в кабинет, я уже знал, что попал в самый эпицентр ливня и поблизости нет укрытия.
