— Нет, подожди, — остановил его Петер. — Сам позвоню. Он обещал занять две с половиной тысячи, и я хочу получить их как можно быстрее.
Почти весь ужин Петер промолчал, он едва сказал два слова. Эстер не могла понять, что беспокоит мужа, но решила тактично потерпеть до конца еды. Она хорошо знала Петера и не сомневалась, что он сам все расскажет, когда будет готов.
— Дорис принесла табель, — сообщила она. — У нее одни «А»[9].
— Отлично, — рассеянно ответил Петер.
Эстер удивленно посмотрела на мужа. Обычно его очень интересовал табель дочери, он всегда внимательно изучал его и торжественно подписывал. Она промолчала.
Петер встал из-за стола, взял газету и отправился в гостиную. Эстер помогла служанке убрать со стола. Когда она вышла из кухни, забытая газета лежала на полу, а Петер невидящим взглядом смотрел в пространство.
Эстер начало злить молчание мужа.
— Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?
— Все в порядке. — Он удивленно посмотрел на жену. — Почему ты это спросила?
— У тебя такой вид, будто ты собираешься умирать. За весь ужин не сказал ни одного слова.
— У меня голова забита важными делами, — кратко ответил Петер, желая, чтобы она оставила его в покое.
— Секрет?
— Нет. — Он неожиданно испугался, вспомнив, что не рассказал жене о своем решении. — Я решил снять картину, о которой говорил Джонни, а сейчас беспокоюсь.
— Если ты принял решение, чего же беспокоиться?
— Мы очень рискуем. Я могу все потерять.
— Ты ведь знал это, когда принимал решение?
Кесслер молча кивнул.
— Тогда не сиди с таким видом, словно наступает конец света. Раньше надо было беспокоиться, а сейчас ты должен делать то, что решил, и не думать над последствиями.
— А если я вылечу в трубу, что тогда? — Петер затянулся. Эта мысль не давала покоя, как больной зуб — чем чаще дотрагиваешься до него языком, тем больше он болит.
— Ничего, — медленно улыбнулась Эстер. — Мой отец трижды все терял и каждый раз начинал новое дело. Мы тоже как-нибудь проживем.
— Так ты не обижаешься? — Его лицо чуть просветлело.
Эстер подошла, села к мужу на колени и прижала его голову к груди.
— Бизнес не настолько важная вещь, чтобы я из-за него беспокоилась. Меня беспокоишь только ты. Делай то, что считаешь нужным. Лишь это важно. Даже если твое решение неправильно, все равно выполняй его. Мне для счастья вполне хватит тебя и детей. Плевать, будут у нас квартира на Риверсайд Драйв и служанка или нет!
Петер обнял жену и повернул свою голову так, чтобы она покоилась между ее грудей.
— Я все делаю только для тебя и детей. Я хочу, чтобы у тебя было все, — тихо произнес он.
Эстер знала, что успех в делах очень важен для мужчины, но для нее важным было только то, как к ней относится ее муж.
— Знаю, Петер, знаю, — тепло ответила она. — Поэтому тебе и не надо ни о чем беспокоиться. Мужчине лучше работается, если его голова не забита разными глупостями. Все будет в порядке, не бойся. Эта картина — хорошая идея, и она нужна всем.
— Ты так думаешь? — Кесслер поднял голову и взглянул на жену.
Она заглянула ему в глаза и улыбнулась.
— Конечно, если бы это было не так, ты бы не согласился на съемки.
Найти деньги на картину оказалось самой легкой частью всего замысла. Прокатчики, с которыми разговаривал Джонни, с удовольствием давали им взаймы. Им надоели плохие и неинтересные картины ассоциации. Джонни Эдж получал самые разные суммы денег, начиная с тысячи долларов от Паппаса и кончая ста долларами от владельца одного маленького синематографа на Лонг Айленде.
Съемки «Бандита» превратились в самый большой «открытый» секрет, о котором знали все, кроме ассоциации. Независимые продюсеры внимательно следили за «Магнумом», ожидая результата этого сомнительного предприятия.
А Петер Кесслер между тем потихоньку скупал пленку, Джо Тернер занимался сценарием, подгоняя его под размеры картины.
В уборной Уоррена Крейга толпились поклонники. Снимая грим, он видел в зеркале, как они возбужденно переговариваются, лишь хорошенькая девушка, сидящая в углу, не проронила ни слова. Она молча наблюдала за ним, и на ее лице застыл благоговейный ужас.
Крейг пребывал в отличном настроении. Сегодня он отыграл здорово. Случались такие вечера, как сегодня, когда получалось все, но иногда бывали и дни, когда все валилось из рук. Уоррен скрестил пальцы, подумав о везении.
Девушка заметила это в зеркале и робко улыбнулась. Крейг улыбнулся в ответ, и она просияла.
Размашистым движением он вытер с лица остатки холодного крема и повернулся.
— Люди добрые, извините меня, — произнес он густым голосом. — Мне надо избавиться от этого провинциального костюма.
Как всегда эти слова, давно ставшие частью представления, вызвали всеобщий смех. Крейг играл в ковбойском костюме, который, по его мнению, ему очень шел — броская рубашка контрастировала с неяркими кожаными штанами, мягко подчеркивая широкие плечи и узкую талию.
