— Мы, естественно. — Я посмотрел на Вилли и улыбнулся. — Не думаешь же ты, что можно бесплатно сообщить по чужому телефону такую радостную весть?
На другом конце воцарилось ошеломленное молчание. Наконец Петер заговорил слабым голосом:
— Мы уже говорим почти двадцать минут. Ничего себе — стодолларовый разговор. До свидания, Джонни, — решительно попрощался Кесслер.
— Петер… — Но он уже положил трубку. Я некоторое время удивленно смотрел на мертвый телефон, затем тоже положил трубку.
Улыбнувшись, посмотрел на Бордена, который в ответ пожал плечами. Мы вышли в зал, где продолжалось обсуждение «Бандита». Воздух посинел от дыма. Среди зрителей находились самые крупные независимые продюсеры.
— Поэтому это раз и навсегда доказывает, что время короткометражных картин прошло, — сказал один. — С сегодняшнего вечера необходимо переходить на длинные картины.
— Еще неизвестно, Сэм, — с сомнением произнес другой продюсер. — В любом случае, где мы будем их снимать? В Нью-Йорке сезон съемок на открытом воздухе длится максимум три месяца. За три месяца в самом лучшем случае можно сделать только пять картин. А что будем делать остальное время? Жирок нагуливать?
После минутного размышления первый ответил:
— Значит, нужно ехать туда, где длиннее лето.
— Но куда? — В голосе второго спорщика послышались уныние и пессимизм. — У нас нет таких друзей, как у Кесслера. Мы не сможем все делать картины в Калифорнии.
Меня осенило. Сейчас я знал все ответы.
— А почему бы и нет, джентльмены? — вмешался я. — Почему вы все не можете снимать картины в Калифорнии?
Я обвел их взглядом. Выражения лиц продюсеров варьировались от открытого изумления до сдержанного любопытства.
— Что вы хотите этим сказать?
Ответил я не сразу. Хотелось произвести впечатление. Выдержав необходимую паузу, я негромко ответил:
— «Магнум» сознает, какой эффект произведет на будущее кино «Бандит». Петер Кесслер благодарен многочисленным друзьям, которые поддержали его в трудную минуту. — Я понизил голос до шепота, и слушатели придвинулись ближе. — И поэтому, джентльмены, Кесслер проинформировал меня несколько минут назад по телефону, что решил предложить вам ту же возможность, которой воспользовался он, — снимать картины в Калифорнии! Подумайте об этом, джентльмены, подумайте! — Я улыбнулся про себя этому старому цирковому трюку, с помощью которого подогревался интерес публики. — В Калифорнии можно снимать не тринадцать, а пятьдесят две недели в году! Там всегда сияет солнце! Этого хватит для любой картины!
«Магнум» приобрел в Голливуде почти тысячу акров земли. Так что места хватит на сто киностудий. Когда Лаский[13], Голдвин[14] и Леммль приехали в Калифорнию, у Петера родилась блестящая идея — все независимые продюсеры тоже могут переехать на Запад и сделать Голливуд столицей мирового кино! Поэтому мистер Кесслер уполномочил меня сделать вам следующее предложение. В ответ на вашу доброту и поддержку он готов уступить землю в Голливуде по той же цене, по какой купил сам — по сто долларов за акр!
Естественно, вы не обязаны покупать кота в мешке. Сейчас он согласен принять заявки, а вы потом будете сами выбирать конкретно площадку. Возможность выбрать место будет предоставляться в том же порядке, в каком будут делаться заявки, то есть первый сделавший заявку первым выберет и подходящее место. Если кто-нибудь не найдет удовлетворительной площадки, он получит деньги обратно.
— Ты ничего мне не сказал. — Борден был изумлен не меньше остальных.
— Извини, Вилли. Петер велел молчать, пока не примет окончательное решение. Он дал добро всего несколько минут назад.
— А что делать с нашими, студиями здесь? — поинтересовался Борден. — Они стоят уйму денег!
— Их по-прежнему можно использовать для съемок короткометражных картин, — объяснил я. — Потому что большие деньги и большие картины переместятся в Голливуд. Какого размера эта студия? Совсем маленькая. Можешь ты здесь снять, как мы в «Бандите», стадо из ста голов крупного рогатого скота? А всадников, как в «Бандите»? Ответ очевиден. Если вы останетесь здесь, вы будете ограничены пространством, временем и возможностями.
Я замолчал и огляделся по сторонам. Их лица выражали интерес и уважение. Несомненно, парни клюнули. Существовало только одно препятствие — если бы кто-нибудь поинтересовался, где Петер взял деньги на покупку земли, я бы погиб. Но беспокоился я напрасно. Первым схватил приманку Борден. Он торопливо вытащил ручку и начал выписывать чек.
— Мне нужны пятьдесят акров, — объявил Борден.
За час я продал земли, которой у нас не было, на шестьдесят тысяч долларов. Остальной народ, увидев, как Борден проглотил приманку, тоже бросился на крючок. Это оказалось легче, чем облапошить деревенщину и всучить им билеты на «Саломию»[15].
В три утра я опять позвонил Петеру на этот раз из своего отеля, где нас никто не мог подслушать.
Когда он снял трубку, до меня донесся взволнованный голос.
— Алло?
— Петер, это Джонни.
— Я думал, ты больше не станешь звонить, — разволновался он. — Это очень дорого.
