Он сунул карточку в карман, схватил чемодан и быстро вышел на улицу. Несколько секунд смотрел на темные окна второго этажа. Кесслеры спали. Ночь оказалась прохладной. Джонни надел пальто, поднял воротник и поспешил на станцию.
Дорис внезапно проснулась и уставилась в темноту. Затем повернулась на бок, лицом к окну. Уличный фонарь осветил идущего человека с чемоданом в руке.
— Дядя Джонни, — сонно прошептала девочка и опять заснула.
Утром Дорис ничего не помнила, но подушка оказалась почему-то влажной, словно она плакала во сне.
Джонни стоял на перроне. Показался поезд. Парень полез в карман за сигаретой и наткнулся на карточку.
Джонни громко рассмеялся и поднялся в вагон.
— На этот раз ты почти угадала, старушка. Но ты ошибаешься насчет возвращения. — И он выбросил карточку в темноту.
Однако ошибалась не «Бабушка-гадалка», а Джонни Эдж.
Петер Кесслер открыл глаза. Он лежал на большой двуспальной кровати, и голова медленно прояснялась ото сна. Петер потянулся, задев правой рукой впадину на еще теплой подушке, на которой спала Эстер. Из кухни донесся голос жены, которая велела Дорис поторопиться с завтраком, если девочка не хочет опоздать в школу. Окончательно проснувшись, Кесслер встал и направился к стулу, на котором лежала одежда. Полы длинной ночной сорочки волочились по полу.
Он снял рубашку, надел нижнее белье, брюки. Сидя, натянул носки, обулся и вышел в ванную. Открыл воду, достал набор для бритья и принялся взбивать пену, напевая старинную немецкую песню, которую помнил еще с детства.
В ванную заглянул Марк.
— Папа, я хочу пи-пи, — заявил мальчуган.
— Давай сам, ты уже большой мальчик.
Марк закончил пи-пи, взглянул снизу вверх на отца, который правил бритву, и поинтересовался:
— Можно мне сегодня побриться?
— Когда ты брился в последний раз? — Отец серьезно посмотрел на сынишку.
Марк потер пальцами щеку, как всегда делал Петер.
— Позавчера, но у меня быстро растет борода.
— Ладно, — сказал Петер, заканчивая править бритву. Он протянул мальчугану стаканчик с кисточкой. — Намылься, пока я буду бриться.
Марк покрыл лицо пеной и принялся терпеливо ждать, когда отец закончит бриться. Мальчик ждал молча. Он знал, что бритье очень важное и тонкое дело и, если мешать, можно порезаться.
Наконец отец закончил бриться и повернулся к сыну.
— Готов?
Марк кивнул. Он побоялся проглотить пену, если откроет рот.
— Повернись-на, — велел Петер, опускаясь на колени.
Мальчик повернул голову, закрыл глаза и попросил:
— Только не порежь меня.
— Я осторожно, — пообещал Петер, прижал бритву обратной стороной к лицу сынишки и начал снимать пену. Через несколько секунд он встал и объявил: — Все.
Марк открыл глаза и потер щеки.
— Гладкие, — счастливо объявил малыш.
Петер улыбнулся. Он ополоснул бритву, вытер и аккуратно спрятал в коробку. Затем помыл стаканчик и кисточку. Смыв с лица остатки пены и вытеревшись, он взял Марка на руки.
— А теперь идем завтракать.
На кухне он усадил сынишку и сел на свое место.
— Доброе утро, папа, — чистым и ясным голосом поздоровалась Дорис, целуя отца.
— Gut morgen, liebe kind,[1] — ответил Петер, обнимая дочь. После рождения Марка он всегда так отвечал Дорис. Марк стал у него любимцем, и Петер испытывал чувство вины перед дочерью. Поэтому он старался уделять Дорис больше внимания, быть с ней помягче.
Дорис вернулась на свое место. Петер с удовольствием смотрел на дочь, красивую девочку с золотыми косами, уложенными короной, и нежными синими глазами. На щечках играл румянец. Кесслер вспомнил, что семья переехала в Рочестер из перенаселенного нью-йоркского Ист-Сайда из-за слабого здоровья Дорис в раннем детстве.
Эстер принесла тарелку с вареными яйцами, копченой лососиной и зажаренным в масле луком. С тарелки поднимались ароматные запахи.
— Лососина с яйцами! — радостно воскликнул Петер, шумно принюхиваясь. — Как тебе удается достать ее, Эстер?
Эстер гордо улыбнулась. В Рочестере копченую лососину не продавали, но ей присылали из Нью-Йорка.
— Это кузина Рашель прислала из Нью-Йорка, — ответила она мужу.
Накладывая еду, Петер Кесслер любовался женой. Она была на год моложе его, по-прежнему стройна и красива, как тогда, когда он пришел в скобяную лавку ее отца сразу после приезда в Америку. Эстер, как в старину, собирала густые черные волосы на затылке, с ее круглого лица спокойно смотрели карие глаза. Она начала накладывать еду сынишке.
— Я побрился, — сообщил Марк матери.
— Вижу. — Она провела ладонью по щеке малыша. — Очень гладкая.
— Когда я смогу бриться сам? — поинтересовался Марк.
— Ты еще слишком мал, — рассмеялась Дорис. — Тебе вообще рано бриться.
— Нет, не рано, — запротестовал мальчуган.
— Успокойтесь и ешьте! — скомандовала Эстер.
