— А я очень надеюсь, что ты не рассказывал ему сказки, и сможешь уложиться в отведенный срок. Любой вабон понимает, как нужен нам камень, но тот, кто сможет добыть его, хоть из глины, хоть из воздуха, получит столько благ, что хватит его детям и внукам. Ты же понимаешь, какие это могут быть деньги! — Он скрыл лукавую улыбку. — Так что твое дело — не разочаровать замок. А тогда замок не останется в долгу и поможет тебе эти блага получить, сохранить и приумножить. И неважно, как будут звать его хозяина.
Хейзит хотел было переспросить, что означает последняя не к месту оброненная фраза, однако только кашлянул и промолчал. В это время следом за ними выскользнул из башни как будто даже не запыхавшийся Олак. Локлан взял у него из рук маленький кожаный свиток. Через один из углов свитка был продет красивый серый шнур с золотистой прожилкой. Образовывая петлю, шнур скреплялся посередине толстой сургучной печатью с изображением профиля Ракли, напоминающим оригинал весьма условно. Короткая надпись на свитке гласила: «Подателю сего — свободный вход».
— Но здесь ничего не сказано, — удивился Хейзит, чем вызвал недружелюбный взгляд Олака.
— Тут сказано все, что тебе потребуется, — похлопал его по плечу Локлан. — «Свободный» означает «в любое время».
— Только один раз, — не сдержал ехидного замечания слуга.
— Это правда. Когда ты придешь сюда через три дня, этот пропуск у тебя отберут вон на тех последних воротах. Поэтому здесь не указано твоего имени. Но ведь Норлан к тому времени уже будет далеко, да и я могу отлучиться. Так что лучше с ним, чем без него.
Хейзит послушно спрятал свиток под рубаху, в специальный кисет, который носил на шее.
— Кто мне даст глины? — спохватился он, чуть было не распрощавшись с Локланом здесь же, на пороге Меген’тора.
— Никто не даст. Тебе придется взять ее самому. Гончара, который тебе в этом поможет, зовут Ниеракт. Знаешь такого?
— Кажется, слышал. — Хейзит призадумался. — Это не его мастерская стоит по соседству от мельницы Сварливого Брыса, что на обводном канале неподалеку от моста?
— Его самого. — Локлан сложил руки на груди и стал похож на отца. — Сварливый Брыс, говоришь? — Он прищурился. — Почему ты так называешь всеми уважаемого брегона Брома?
— Да потому, что, когда этот самый Бром потерял ногу, он превратился в Сварливого Брыса! Его так прозвали мальчишки за то, что он никогда не мог угнаться за нами на своей деревяшке и только и делал, что кричал вслед: «Брысь, гады, брысь!»
— Это зачем же ему было за вами гоняться?
— А ты разве не знаешь, что у него там еще до истории с ногой жила одна добрая женщина, которая вырастила целый сад из замечательных яблонь. Ну вот мы с ребятами туда и наведывались…
— Теперь понятно. Сварливый Брыс! Неплохо придумано, — глядя на улыбающееся лицо собеседника, Хейзит подумал, не стоит ли сознаться в том, кому именно Бром обязан этим прозвищем. — Мне остается только пожалеть, что мое детство проходило не в Вайла’туне. Уж не от тех ли ребят мне пришлось тебя однажды спасать?
Хейзит смутился и промолчал.
— Ладно, давай о деле. Ты можешь прямо сейчас отправляться к Ниеракту и сказать, что тебя послал я. В крайнем случае, покажешь ему печать на свитке, чтобы он окончательно поверил. Я часто заказываю у него посуду. Возьми у него столько глины, сколько сможешь унести, и приступай к работе. Если нужна печь для обжига или что-нибудь в этом духе, можешь договариваться с ним же.
— Но…
— Об оплате не переживай. Скажи, что я заплачу. А уж если у тебя что-нибудь получится, ну тогда, предполагаю, нам об этом не придется беспокоиться.
Они пожали друг другу руки — жест, принятый у хорошо знакомых вабонов и означающий доверительные отношения, — и Хейзит сбежал по каменным ступеням на площадь перед башней. Кисет под рубашкой приятно щекотал грудь. Вот как просто и буднично начинается моя новая жизнь, подумал он, оглядывая стены и поднимая голову к проясневшему небу. Как в тот день, когда узнал, что ему предстоит с первым собственным заданием отправиться в Пограничье, сейчас он постарался запомнить охватывающие его ощущения и проносящиеся в голове необратимым потоком мысли. И как и в тот день, он пожалел лишь об одном: что ничего этого не знает и не видит его отец. Вот уж кто бы наверняка смог подсказать ему, как быть и кому верить. Потому что слишком уж гладко складывалось одно с другим, чтобы не заронить у человека рассуждающего определенных сомнений.
