Хейзит предполагал, что встретит по пути из замка Фокдана или, на худой конец, Норлана, однако те как сквозь землю провалились. Дойдя до моста, он вспомнил, что Ракли в своих распоряжениях случайно или нарочно упустил одну из важных задач, на которых настаивал опытный виггер: он ничего не сказал о необходимости разнести весть о шеважа по остальным заставам. Судя по всему, он считал, будто одного сильного отряда вполне хватит, чтобы искоренить опасность превращения войны в огненную бойню. А Фокдан почему-то ему не напомнил. И Локлан смолчал. Локлан вообще в течение всего разговора, будь то на обзорной площадке, в спальне Ракли или при выходе из башни, вел себя странно, словно выжидая чего-то. Ни сейчас, ни раньше он не производил на Хейзита впечатления человека рассеянного, а потому его поведение должно было что-то означать. Чего стоила его последняя фраза, когда он пожалел, что провел детство не в Вайла’туне? Что он хотел этим сказать? Что просидел все детство в замке? Но ведь замок — не просто часть Вайла’туна, он его сердце. В остальном же его слова сводились к однозначному пожеланию покровительствовать начинанию Хейзита, что должно было устраивать обоих: один предлагал нужный всем, хотя и никому пока не известный товар, а другой обещал блюсти его интересы — если они будут общими.
«Незачем думать обо всем сразу, — одернул он себя. — Пусть о судьбе застав позаботятся другие. Твое первейшее дело — раздобыть глину правильной жирности и приготовить несколько лиг’бурнов. Глина должна быть не слишком жидкой, чтобы не рассыпаться при падении, и не слишком густой, чтобы после высыхания не образовывались трещины. Наверняка у Ниеракта найдется то, что нужно».
Теперь он припоминал, что гончарная мастерская, куда он направлялся вдоль отвесного края обводного канала, пользуется у жителей Вайла’туна доброй славой, а ее хозяин, мастер Ниеракт, несколько раз захаживал в таверну «У старого замка» и всегда принимался Гверной если не с почетом, то точно уж с искренним радушием. Хороших гончаров в Вайла’туне было куда больше, чем хороших кузнецов или оружейников, и посуда их при правильном обращении служила долго, а стоила гораздо дешевле железных плошек и поварешек. Это и понятно: в пойме Бехемы выше по течению вабоны издавна черпали вполне сносную глину ведрами, а некоторые ставили гончарный круг дома, пытаясь изготовить все необходимое самостоятельно. Вот за железом приходилось спускаться в глубокие шахты, а мастерству ковки мечей или отливки посуды и украшений учились много зим, причем далеко не каждый пробовавший свои силы достигал желаемого. Как подмастерье строителя Хейзит имел определенные навыки работы с глиной и дома предпочитал есть из вылепленной собственными руками чаши, которую, правда, неоднократно склеивали по кусочкам, потому что маленькая Велла тоже любила играть ею, а когда та надоедала — бросать на пол. Повзрослев, она отплатила брату тем, что расписала бедную чашу красивыми узорами. Однако сейчас, глядя на гордо плывущих вдоль берега откормленных и лоснящихся уток, он размышлял, какие вопросы задаст гончару, если тот и в самом деле не откажется помочь.
Мельница Сварливого Брыса привычно поскрипывала из-за яблоневой чащи. Это большущее колесо, почти до половины опущенное в воду, медленно вращало деревянными лопастями и передавало движение тяжелым каменным жерновам, запрятанным где-то во чреве одноэтажного домика огненно-красного цвета. С улицы домика не было видно, однако Хейзит прекрасно знал, как он выглядит, потому что не только прибегал сюда воровать наливные яблоки, но и чуть позже бывал здесь по поручениям от матери: она для некоторых сортов булок предпочитала покупать свежую муку и не довольствовалась тем, что привозил с рынка Дит. В Вайла’туне было еще две водяные мельницы — одна на канале и одна на берегу Бехемы, однако Гверна предпочитала посылать сына к Сварливому Брысу, потому что тот брал с нее за любой мешок как за один из десяти. На самом деле Сварливый Брыс только производил впечатление сварливого — все время что-то шамкал себе под нос и неприветливо хмурил седые кусты бровей — тогда как в действительности самое большое удовольствие ему доставляло сознание своей полезности. Мельницу он отстроил еще в бытность брегоном. Тогда же его названная жена высадила вокруг нее целую рощу яблонь, начавшую плодоносить уже со второго лета.
