— Нас тогда сильно потрепало, и мы сумели только к ночи принять группу раненых и выйти из бухты, — начал свой рассказ Плешаков. — Рейс проходил вроде бы нормально, Но утром лодку обнаружили «юнкерсы». А вдогонку нам шли катера… Мы уже долго находились на глубине, дышать стало совсем трудно: ведь и людей было в три раза больше положенного. Экономили электроэнергию, шли самым малым. Чуть затихнет — всплываем и опять на глубину. За сутки отошли всего на сорок миль. А тут пришел срок готовить к зарядке аккумуляторную батарею. Дождались темноты, всплыли. В двадцать два ноль-ноль поднимаюсь на мостик сменить наблюдателя Колю Полтавцева. На мостике комиссар Корольков, вахтенный командир Емелин и боевой сигнальщик Романенко. Наблюдательный парнишка. Принимаю вахту, а он как заорет:
— Слева по корме осветительная ракета! Власов приказал внимательно наблюдать. Невдалеке огромной люстрой спускалась эта самая ракета. И снова закричал Романенко:
— Торпеда справа, право на борт!
Мы с Колей пропустили вперед офицеров, но сами не успели спрятаться. Перед мостиком блеснула молния, меня ослепило, оглушило, подбросило, казалось — лечу с качели в пропасть. Пришел в себя на глубине. Задыхался, отчаянно работал руками и ногами, пока всплыл. Начал соображать, что же произошло. Хоть я и оглох, но все же уловил какой-то скрежет поблизости. Вижу — колышется белое пятно, посредине угадываются контуры лодки. «Щука» ныряла носом, винты вращались, светили огоньками. Я инстинктивно двинулся в сторону — боялся водоворота. А потом совестно стало перед самим собою: вроде бы удираю от товарищей…
Плыву и чувствую — покидают меня остатки сил. Перевернулся на спину — отдохнуть. Лежу и думаю: если снова начну плыть, не выдержу, пойду на дно. Но желание жить побеждает. Зову на помощь, хоть и не надеюсь ни на что. И вдруг слышу из темноты:
— Димка, это ты? Держись, я здесь!
Оказалось, и Колю Полтавцева выбросило взрывной волной. И встретились мы случайно, потому что я закричал. А вдвоем что ж, вдвоем уже веселее, как говорится. Плывем — откуда и силы берутся. Сбросил я бушлат, ботинки, стараюсь не отставать от Николая. Но меня, видно, контузило сильно, чувствую, что недолго смогу продержаться. Тут откуда ни возьмись — свет. Неужели свои? Слух уловил незнакомую речь. Я нырнул, меня выбросило пробкой наверх. И снова прожектор ослепил, сознание помутилось, показалось, вроде бы я уже мертвый… Очнулся на палубе, лежал на спине и видел только звезды…
Вспоминаю, моя мать говорила; у каждого человека на небе своя звезда есть. Когда тебе будет совсем трудно, смотри на нее, она выведет тебя на правильную дорогу. Звезды — они живые, вечные, они никогда не умирают… Лежу я и все это вспоминаю сам не знаю зачем. Уж мне-то вряд ли поможет кто. Утонуть не утонул, сопротивляться — не было сил… Обидно, горько, а что сделаешь? Клятву давал бороться до последнего вздоха, а сам я теперь кто?
Прикрутили нас с Колей Полтавцевым к леерным стойкам, накрыли брезентом. Зачем приковали, думаю, если мы и пальцем пошевелить не можем? Боятся, вот что.
Дальше было такое, что и вспоминать не хочется. Концлагеря, изнурительная, непосильная работа, голод, болезни… Но меня не покидала мысль бежать. Вот только окрепнуть надо. Мучили допросы. Меня много раз вызывали, убеждали, что советские подлодки все потоплены, Черноморский флот более не существует… Фотоснимки показывали. Да только я не верил ничему… Нет, говорю, наши лодки топят ваши корабли и будут топить.
Плешаков замолчал.
— Да… убежал я все-таки, — продолжал он. — Когда перегоняли нас из одного лагеря в другой. Ночью остановились на привал в лесу. Охранников с десяток, нас тысячи две. Они, конечно, не боялись. Разве мы люди тогда были — тени… Я незаметно скатился в овраг, пролежал целую ночь. По звездам определил путь на восток. Вот когда сбылись слова моей мамы… — Дмитрий Федотович улыбнулся. — Была, значит у меня своя счастливая звезда, она и вывела меня на верную дорогу. Попался на пути хороший человек, немец, старый кузнец. Видно, он ненавидел фашистов не меньше моего. Сбил с меня кандалы, показал, где прятаться. Отсиделся у него несколько дней, а потом в путь. И добрался до своих. Отогрели меня пехотинцы, зачислили на довольствие, выдали автомат, и воевал я в стрелковой роте до последнего дня войны.
…Позже я узнал, что фамилию Дмитрию Федотовичу выправили, получил он заслуженные награды: три боевые медали и орден Славы третьей степени.
Капитан-лейтенант Иванов нетерпеливо поглядывал на часы. Разгрузка закончена, лодка готова покинуть порт, почему же не подвезли раненых? Лишний час стоянки грозит осложнениями: может налететь авиация, артиллерия начнет обстрел. Гитлеровцы наверняка подтянули силы, раз лодку не пустили в Стрелецкую бухту.
Дела, видимо, плохи. Об этом он догадывался еще в пути, когда получил предупреждение следовать в Камышовую. Почему, собственно, в Камышовую, если боеприпасы все время отгружали в Стрелецкой?
