Подводники засмеялись, но генерал не улыбнулся. По всему видно было, что он смертельно устал, шутка в его устах прозвучала невесело. Он отказался спуститься вниз перекусить, предложил накормить раненых бойцов и командиров, которых доставили на шхуне.
Команда ждала распоряжения сниматься, лодка находилась в надводном положении и могла стать мишенью для противника. Между тем оказалось, что погружаться нельзя, шхуна должна доставить еще две группы.
Перед Ивановым стояла нелегкая задача. Щ-209 могла принять в свои отсеки сорок, от силы пятьдесят человек. А как разместить сто? Но таково распоряжение самого командующего, да капитан-лейтенант и сам понимал, что иного выхода нет: раз надо, значит надо. На то война.
Шхуна сделала еще два рейса, доставив в последний раз легкораненых. Задраили люк. Шум, долетавший с берега, моментально утих.
— Пошли? — спросил Петров.
— Погружаемся. Сейчас ляжем на курс.
— У меня такое ощущение, что мы стоим на месте, — сказал генерал.
— Вы уж не взыщите, — словно бы извинился командир подлодки. — Удобств здесь маловато, можно сказать, никаких…
— Да что там! — возразил Петров. — Людей доставить надо, вот главное. Так что будем в тесноте, да не в обиде.
Иванов пошел по отсекам, заглянул в центральный пост. Плотно прижавшись друг к другу, сидели, полулежали раненые. В узком проходе надо было переступать через тела. Худой, обросший щетиной полковник поинтересовался, когда лодка прибудет в Новороссийск. Иванов подумал:
— Какое сегодня число?
— Первое июля, два часа ночи.
— Первое, — растягивая слово, повторил командир. — Послезавтра. — И добавил; — Если ничего не задержит.
Он тотчас пожалел о сказанном. В глазах небритого полковника он уловил тревогу. «Ведь говорю лишнее», — подумал Иванов и тут же поспешил успокоить, приободрить людей. Но в это время, словно назло, где-то недалеко взорвалась глубинная бомба. Лодку тряхнуло. Полковник зашатался, его костыль повалился на пол. За первым взрывом последовал второй, третий.
— Ничего, ничего, — поспешил объяснить Владимир Иванович. — Такое у нас бывает, в порядке вещей.
— Да ведь прямо над головой! — нервничал полковник.
— Нет, нет! Это далеко. Да и вообще мы находимся на большой глубине. Не достанут.
Другие раненые поддержали командира:
— Сюда не достанут, руки у них коротки и сталь уральская прочна, в воде ее не пробьешь.
Однако взрывы не прекращались, ухало все ближе и ближе. И командир решил увеличить глубину, изменить курс.
На какое-то время все вокруг затихло, катера ушли. Но через полчаса атака возобновилась. Видимо, враг шел по пятам, и не было возможности от него оторваться. Лодка вдруг резко клюнула носом, и все, кто стоял и сидел, повалились к переборкам. Послышались стоны, крики.
Иванову доложили: вышли из строя горизонтальные рули. Но это еще было полбеды: тотчас переключились на ручное управление. Владимир Иванович глянул на приборы: глубина семьдесят метров. Военком Гришин, только что обходивший отсеки, с тревогой сообщил:
— Людей мучит удушье, многие теряют сознание, врач не успевает оказывать первую помощь. Может быть, все-таки попробуем всплыть?
— Знаю, знаю, комиссар… Да ведь рискованно. — Иванов колебался.
— Давай попробуем. Там, кажется, все затихло, — настаивал военком.
Всплыли, подняли перископ. В ста метрах кружили два противолодочных катера. Но так как море штормило, они не заметили лодку. Однако всплывать нельзя было. «Щука» снова ушла на глубину.
— Вы отправляйтесь в отсеки, — распорядился Иванов. — Подбодрите людей. Скажите, что осталось недолго плыть под водой, скоро оторвемся от противника, всплывем… А я посоветуюсь с командующим.
Когда Владимир Иванович вошел в центральный пост, генерал сидя дремал. Он тотчас открыл глаза и прежде всего спросил, что делается наверху.
— Без перемен, — вздохнул Иванов. — Вцепились лиходеи, оторваться от них не могу, А люди изнемогают. Может, все-таки рискнуть…
Но генерал не дал ему договорить:
— Ничего, ничего, потерпят. Под Севастополем и не такое было, кровью плевались, и никто не жаловался. — Он поправил пенсне. — Военный человек должен в любой обстановке проявлять железную волю, стойкость, терпение. Мы держимся уже пятьдесят часов. Стало быть, осталось меньше. Но они будут преследовать нас и дальше, мы не имеем права рисковать. Мы должны дойти, сохранить людей.
Говоря, он брал с тарелки кружочки сухой колбасы и медленно жевал. Взрывы не утихали. Иванов сказал, что по данным акустиков за неполные двое суток фашисты сбросили более тысячи бомб. Генерал перестал жевать:
— Проклятие! Тысячу бомб! По десятку на каждую нашу голову!
Он устало откинулся назад, прикрыл глаза.
— Я уже не сплю несколько ночей, — вдруг пожаловался Иван Ефимович. — Когда шли сюда, думал: залягу на подлодке, как медведь в берлоге, и буду до самого Новороссийска храпеть… Не вышло.
