Ярость отступила, открыв путь к прозрению. Выплеснув наружу ту адскую смесь, что Грей держал в себе, он безучастно промолвил:
– Единственное, о чем я жалею – что согласился отправиться с ней в день нашей встречи. Разница лишь в том, что я не стал бы свидетелем ее смерти.
С поразительной легкостью Грей отпустил эту вину. Он вдруг понял, что все это время нуждался не в легкости искупления. Он нуждался в себе, в собственном голосе.
Выбор Эрин не его ответственность, не его грех, как и выбор Винсента.
– А ты и вовсе был мертв еще до того, как пришел к моей семье с оружием.
Впервые Грей ощутил полноту своей воли. Он знал себя. Знал цену своим поступкам, и была ли цена у того, за что он не в ответе.
Винс улыбнулся без яда и надменности, просияв лицом, как не сиял даже при жизни.
«Если бы ты не отправился с ней, стал бы тем, кто есть сейчас?»
Развеяв последнее сожаление, Винсент исчез навсегда.
<p>Часть 3. Прошлое, настоящее, будущее</p><p>Глава 23. Двумя месяцами ранее</p>Люк схватил с вешалки пальто и молнией покинул театр через служебный вход. Убегал столь суетливо, что редкому прохожему со стороны мог показаться предельно странным человеком, которого пугала перспектива быть пойманным. Вот только удирал Люциус не от преследования, не от правосудия.
От неумолчного шума толпы. От рукоплесканий и слепящих рамп. От обожания во взглядах.
Он дьявольски устал от театральной напыщенности и, сложно в это поверить, но он устал от собственного труда. Прежде желанный успех не пьянил с былой силой и не вызывал упоения в сердце. Блестящая, талантливая постановка, а именно так именовали ее критики в прессе, снискала особый восторг в массах – предел мечтаний творца. Но достигнутая мечта – столп разочарований. Она, как блеклое воспоминание о счастливых годах, навевала тоску о радости стремлений, некогда бивших пламенем изнутри; но пламя утихло, а вместе с ним и движущая творческая сила.
То ли остановиться на этом, то ли желать большего…
Мощное, надо ли говорить, отрицательное потрясение такого рода стало для Люциуса открытием.
Он вскинул взгляд в вечернее небо. Хмурое от серой тьмы, оно бросало на землю противную изморось. Люк подставил лицо прохладе, вслушался в равномерное постукивание капель о железный навес, в движение автомобилей, рассекающих сырые дороги. Постепенно успокаиваясь, всё охотнее отпускал неприятные чувства и даже подумал о том, что, будь сейчас при нем сигареты, он выкурил бы за милую душу.
– И все-таки у тебя получилось, браво, – из тени переулка обволакивающим потоком вдруг начал изливаться глубокий голос, волнуя зловещей размеренностью и силой.
