– Для обычного звездочета вы слишком много знаете.
– Я такой же, как и ты… почти.
– Скорее из тех, кто держит фамильяров, – пренебрежительно отозвался Люк.
Перо в руке незнакомца замерло на полуслове и от чрезмерного нажима посадило на бумаге чернильное пятно. Плечевые мышцы звездочета напряглись, дав знать, что Люциус задел что-то глубоко личное. Мужчина тяжело вздохнул и, не выходя из состояния оцепенения, глухо промолвил:
– Когда-то да.
В голос его прокралось печальное раскаянье, и прозвучавшие ноты искренности тронули сердце Люка.
– Я Люциус. Люк.
Незнакомец повернулся к нему лицом, являя полные доброты глаза.
– Огастес, – представился он. – Теперь ты расскажешь, что произошло?
Упуская подробности, Люк в общих чертах описал все, что пережил: бегство от Лоркана, поиск помощи в «Барнадетт» – доме, не страшащимся демонов, смерть единомышленников. И совсем умолчал о том, почему именно он остался единственным выжившим. Признаться в том, что Лоркан был фатально одержим Люциусом, язык не поворачивался.
– И ты совершил скачок, – подытожил рассказ Огастес. – Интересно, на что еще ты способен?
– Я не знаю, – обреченно склонил голову Люк, нисколько не покривив душой.
– Тогда тебе предстоит это выяснить.
Сон был коротким и зыбким. Люк уснул на той же койке, сплетенной из металлических пружин, где и обнаружил себя накануне. Матрас оказался жестким и крайне неудобным, а сновидения пугающими и утомительными.
Проснувшись, Люк не сразу вспомнил, где находится. За окнами чердака он увидел небо в нежном розовом свете наступающей зари, и осознал, что с момента «скачка» прошло совсем немного времени.
В сонном молчании дома вовсю бодрствовал Огастес. Он сидел за столом, склонившись над книгой, и отхлебывал горячий чай из стакана. И как только Люциус мог упустить из внимания столько книг? Они были повсюду: занимали столы, высокий стеллаж, громоздились башнями на полу, придвинутые к стенам для устойчивости. Их численность поражала ум того, кто был несведущ в науке, и Люк готов был держать пари, что Огастес прочел каждую.
Немного покачиваясь спросонья, Люциус встал позади Огастеса и обратил взор к окну. Внизу простиралась снежная даль, ограниченная на горизонте темнеющим лесом в громоздких белых шапках. Люк созерцал обманчиво безмятежный мир, который в действительности своей приводил демона в безумие.
Перемещения в пространстве оставались для Люка совершенно немыслимыми.
Он заглянул из-за плеча в книгу Огастеса и узнал текст на латыни. Не найдя содержание интересным, начал осматривать стол. Взгляд приманил затейливый календарь, составленный из деревянных брусочков с вырезанными цифрами. Люк даже было очаровался такой милейшей вещицей, пока не обратил внимание на дату.
– Вторник? – снисходительно ухмыльнулся он над рассеянностью хозяина.
– У тебя зоркий глаз, – уткнувшись в книгу, отозвался Огастес.
Его уверенность сбила с толку, ведь, очевидно, Огастес ошибался.
– Вчера была суббота.
– Да неужели? – Огастес по-прежнему не считал спор достойным того, чтобы отвлечься от чтения. – Ты определенно можешь быть в чем-то умнее меня, Люциус, но я держу в голове не одну разновидность календаря.
Люк нахмурился, усомнившись в собственном здравомыслии. Уж не повредился ли он умом во время перемещения?
Огастес внезапно вскинул голову, словно в минуту безмолвия его настигло гениальное озарение, и обернулся на подопечного. Ясно-голубой оттенок пронизывающих насквозь глаз открылся Люциусу впервые.
– Хочешь сказать, что преодолел не только пространство, но и время?
Люк с изумлением смотрел на Огастеса, совершенно не зная, что на это ответить.
Новые знания о себе не поддавались осмыслению. Они повергали в растерянность и бессилие. Приводили в упадок жизненные силы и дух.
День незаметно сменился вечерним сумраком, а вскоре и ночной мглой, удушая еще большой грустью. На чердаке стало прохладно, в открытый кровельный люк пробирался мороз. Скованный холодом, Люциус прятался в кровати под одеялом и пытался осознать обретенные способности. Даже в теории он все никак не мог постичь возможность пересекать время и пространство. Все казалось пугающе сложным и запутанным, а сам он – никчемным для таких искусных навыков.
– Как ты умер? – внезапно поинтересовался Огастес, снуя возле телескопа.
Люк отвернулся к стене, не горя желанием обсуждать обстоятельства своей гибели. Несправедливость жизни в этом мире бросила Люциуса на произвол судьбы, сделала осиротевшего юношу вором и попрошайкой. Он вырос, не зная другой участи. Артистичностью и обаянием Люк умело лишал жертв бдительности, ловкостью рук – кошельков и драгоценностей. Но на скамье подсудимых ему вменили гораздо больше – грехи всех, кто когда-либо решался на преступление и не был пойман за руку.
– Меня казнили, – сознался Люциус спустя длительное молчание, – электричеством. – От этих слов по спине пробежала неуютная дрожь.
– Неплохо шарахнуло.
Люк возмущенно подорвался в постели.
– Я все думаю о твоем открывшемся даре, – невинно пояснил Огастес.
