Но Женя продолжал осматриваться и крепче сжимать несчастные сто рублей, которые для него были и спасением и чем-то за что нужно отчитаться. Нельзя так просто присвоить себе деньги, когда ты попросил на что-то определенное, а сам даже не подумал, где это можно достать. Так, чисто для профайла, мол взять то взял, а, как распорядиться я пока не имею ни малейшего понятия. И, когда бумага стала мокнуть от его неуверенности, он набрался духа и спросил:
– А тебе принципиально в Мемориальном парке сидеть? – произнес, поднимая бровь в дугу, – Просто здесь нет ни одного магазинчика, где можно купить пиво.
– Да я это сразу понял, – я хотел рассмеяться в голос, но сдержался, чтобы не обидеть человека, – Только не стал тебя сбивать с мыслей, а то вдруг, ты знаешь то, чего я не вижу.
– Да, я вспоминал, куда ближе идти. Мы же с тобой вдвоем, а оставлять тебя надолго не хочется. – Женя показал жестом, чтобы я пошел с ним. – И к тому же у нас не попойка, а вполне интересный разговор и такие вещи не прерывают на полуслове. А вот то, что в горле пересохло и нужно смочить – это вынужденная мера, хоть и не обязательная.
– Пойдем! Где там твоё ближайшее место, может по дороге, что-нибудь красивое увидим.
– Я знаю город, как свои пять пальцев, потому с легкостью могу ответить, что за дом будет у нас на пути. Как бы сказала моя мама: «не первый год замужем». – Женя рассмеялся и спрятал деньги в карман.
Парк растянулся сквером вокруг вечного огня и уходил разными путями в самые дальние тупики города, туда, где вечно сонные дома почти никогда не открывают ставни. Там, где сонная дрема – это что-то будничное, такое, о чем нельзя сказать, что этого в недостатке. Где-то проросли коренные зубы новостроек, но зубы мудрости, цвета крем-брюле всё также занимали свои почетные места. Возможно, город бы и перестроили, если бы не они: крепко взявшиеся корнями, глубоко ушедших погребов и старых лабиринтов под храмами и церквями. Тайные ходы и непролазные пещеры, оставленные, как средство отступления к Москве, но никогда и никем не использованные. Где-то там томятся семейные реликвии, нерассказанные секреты, не доверенная власть. Всё то, что могло бы переходить по наследству, осталось в вечное пользование земли, а наследники довольствуются только голыми стенами, что вправе называться имуществом, но являются таковыми только в юридических документах. В остальном это только шкатулка без ценностей с ключами на два хозяина.
Женя вывел нас через другой вход, что начинался сразу за гранитным мемориалом. Позади остался вечный огонь с возложенными к нему цветами и укрытые кирпичной стеной пушки. Они упирались нам в спину даже развернутые в другую сторону, а входящим за стену они целились сразу в лица.
Орудия давно минувшей трагедии, что никогда не успокоятся. Им неведомо понятие «память» и «давно минувшее», они продолжают выполнять свою единственную функцию – нести смерть. Да, у них нет ни единого заряда для артобстрела и казённик запаян намертво, но если бы можно было дослать снаряд, то с легкостью бы выстрелила. А так, она лишь целится, без возможности произвести даже холостой выстрел. Такая вечная шутка: «быть напуганным, но не убитым. Помнить смерть, но быть связанным, чтобы нести её самому. Знать цифры, но не чувствовать, как это было на самом деле. Нас причисляют к тому, где мы никогда не будем причастны».
Сразу за светофором начиналась длинная, уходящая в обе стороны улица Октябрьской революции. Она проходила через старую Коломну в новые районы, венчаясь с пересекающими её перекрестками.
Я не стал заходить в магазин. Было как-то неудобно и неловко, будто я действительно с отцом и вожу его по магазинам. Он ведь обязательно будет стоять у кассы и покажет мне, что взял, чтобы отчитаться. А мне будет не по себе, когда я одобрительно кивну и на меня обратят внимание почти все в очереди. В этом нет ничего странного, но менталитет и воспитание не позволят мне стоять спокойно. Иголками под лопатки я буду ощущать легкое покалывание эго, что выругает за такую мелочность. Но и не похвалит, что я потакаю низменным прихотям и даже не своим, а совершенно незнакомого человека, который похож на Отца. Отец где-то далеко, там, где не помнит уже своих детей. В его идеальном мире мы оказались лишними, но иногда необходимыми, чтобы отметиться, что еще живой.
– Ну что, снова в парк? – В игривом настроении вернулся Женя и вскрыл банку пива. – Сейчас у меня и голос прорежется и истории станут намного красочнее.
– Куда уж красочнее? – я поперхнулся от удивления. – Мне хватило историй о твоём пьянстве за границей. Если, конечно, сейчас не начнутся истории о похмелье, что будет логично.
– Нет! Это я только для поддержания беседы рассказал, чтобы расслабиться. Со смехом ведь и жизнь веселее кажется и небо хмурое может распогодиться.
– Как-то незаметно. – Я показал пальцем в небо.