– …Часовня во имя святого Александр Невского была сооружена на Житной площади в память чудесного избавления императора Александра 2 от смерти четвертого апреля тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, когда в Петербурге в него стрелял студент Московского университета Дмитрий Каракозов… – Женя громко хмыкнул. – Одни не любили Царей, а другие… – Он ткнул пальцем и зачитал еще предложение, – двадцать пятого мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года произошло освящение часовни, воздвигнутой на средства горожан, собравших более семи тысяч рублей. – …строят в их честь часовни. Лучше бы о себе заботились.
– Получается, что его построили, затем разрушили, а теперь откопали?
– Ну, почти. Это ведь историческое достояние. Приуроченное событию, к которому мы можем прикоснуться, как через камни. Но сейчас только смотря через стекло.
– А разве это не разные вещи?
– А что в наше время не разные вещи, а одинаковые? Всё спрятано или закрыто, потому что мы к этому с бережностью не относимся. Для нас, что вчера, что век назад – что-то не заслуживающее уважения.
– Ну, в принципе о чем я и говорю?! – Стоило подняться и увидеть разбитое стекло. Кто-то изрядно потрудился, прыгая на нем, раз оно треснуло и обвалилось. – Кругом одни дикари и имбецилы. Ни воспитания, ни тяги к красоте. Всё обязательно нужно трогать и сломать, как ребенку. Какие родители, такие и дети.
– А разве у тебя плохие родители?
– Да вроде нет, обычные: Мама пахала, как лошадь, а Отец бухал и был в разъездах. Но в целом они не хуже других, местами даже лучше.
– Так все так о своих родителях и говорят. А ты утверждаешь, что какие родители, такие и дети! – Женя развозмущался и осушил банку. – Ты ведь не вырос плохим человеком. Ходишь только осуждаешь остальных.
– Я не осуждаю, ты ведь сам все видишь! Тут даже и говорить не стоит об этом.
– Нет, ты не заканчивай этот разговор. – Женя подошел почти вплотную. – Леша, вот ты мне скажи, чем тебе так насолили твои родители, что ты теперь в других видишь похожее? Кто? Мама или Отец? Наверное, Отец. Отцы ведь они такие, всегда у себя на уме и в других не нуждаются, даже когда проблемы пинают под зад. Мы для него только средство создаваемой видимости семьи, а на самом деле только строчки в паспорте. Не помню, чтобы мой интересовался моей жизнью или маминой. Да и вообще, пошел он в жопу!
– И что, это очередной голос в твоей голове, из-за которого ты пьешь?
– Да я из-за всех голосов пью, но ни один не затихает. Шепчут, шепчут мне, а куда деться? Никто меня не понимает, и не хочет понять. В завязку, как в собачью будку уходишь, ошейника не хватает. А свобода-то где тогда?
– Свобода – быть обособленным от своих родителей, предрассудков общества и мира в целом. Жить, как тебе нравится и не оглядываться на чужие слова. Но не быть варваром по отношению к другим или к имуществу, которым не можешь владеть. Не разрушать то, что тебе не принадлежит, а уметь ценить чужой труд.
– Так матери обычно говорят, а голоса отца в тебе нет. Вот твоя проблема! Ты мягкий, потому что только сторону добра принимаешь, а обратную сторону не видел и не понимаешь. Но цельный человек так и поступает, нарушая запреты и ломая рамки. Такова натура человека! Нельзя быть одной стороной монеты, иначе твой номинал единичен. Монета ведь и на ребро умеет встать, раз в тысячу попыток. И вот это, – Женя показал на битое стекло, – чьё-то ребро. А ты его сразу дикарем. Может он настолько отчаялся в жизни, что это был его протест самому себе, а не миру или родителям. Такой вариант ты рассматриваешь?
– Всё может быть иначе, чем мы думаем. А голоса отца во мне и правда нет. Он почти не присутствовал в моей жизни, чтобы обрести свой вес. А я в отместку не захотел обрести свой вес в его жизни.
– Вот она правда жизни. Отцы абсолютно ненадежны, что в любой момент, если не он от тебя откажется, то это сделаешь ты.
У меня разболелась голова и я остановился посреди улицы. Где-то внутри из вечного мрака по телу разошлись, как блики от солнца, мурашки. Не такие приятные, как от поцелуя, а такие, словно бульдозеры между лопаток разъезжаются. Тебя от них старательно выворачивает наизнанку, но ты сопротивляешься и держишь спину ровно, как курсант или кадет, что на присяге забыл слова и краюшками губ спрашивает у соседа. Настроение, если оно и было, то ушло даже не попрощавшись. Руки затряслись в легком треморе, а на глаза навернулись слезы.
Я так часто искал помощи Отца, когда отчаивался и не понимал, что делать, но находил лишь пустоту. Как сирота, что видел чужие семьи сквозь сталь забора, а о своих мог только мечтать, редко всхлипывая. И – да, Женя прав, что такова правда жизни: либо мы, либо нас. Промежуточное – это семья из рекламы майонеза. Отличный пиар-ход с разбега в бездонный карьер бытовой проблемы. Тот, кто это придумал, знает проблему не понаслышке.