Как обещал король, все вопросы на сейме обсуждались «возле войны». Решение воевать с Москвой, а не с татарами определилось всем ходом истории последних десятилетий. Речи на сейме король произносил у карты, наглядно показывая, как, овладев Балтийским побережьем, Москва задушит Речь Посполитую... Для самых недальновидных и туповатых делегатов было предложено такое объяснение: татары бедны, прибытка от разорения Крыма никакого, а между тем придётся столкнуться с сильной Турцией; у московитов нет союзников, отвоевать же у них можно целую страну Ливонию, северную житницу с богатейшими торговыми городами. Наконец, в узком кругу, в беседе с аббатом Лаурео, король сказал, что воевать намерен не за Ливонию, а за саму Москву! «Стоит взять Полоцк и Смоленск, за ними Псков — и дорога на Москву открыта». Предназначалось это заявление для Папы Римского или Баторий действительно так думал, Господь ему судья. Но и за чрезмерность притязаний Кмита любил нового короля.
Тем больше возмущало Кмиту, что усилия короля и даже постановление сейма встречали сопротивление южной шляхты. Шло уже лето, а военные налоги поступали медленно. Сейм разрешил ввести новую поземельную подать и пошлину — восьмую долю со стоимости каждой проданной бочки пива. В июне пошлину пришлось уменьшить до одной двадцать четвёртой доли. Канцлер Замойский с трудом уговорил несогласных внести хотя бы часть денег, ибо в Германии уже набирались драбы и гофлейты, из Трансильвании спешила дружина короля, даже запорожцы готовы были забыть казнённого Подкову, ежели им заплатят вперёд — по шесть коп грошей и по куску сукна на человека. Король добавлял собственные средства, его агенты метались по империи и Франции в поисках займов... Деньги не успевали собираться в казну, как тут же растекались по рукам.
И всё же Кмита по пограничным замкам видел, как оживились и подтянулись воинские люди. Пешие драбы, выполняя указ короля, являлись на службу в одежде одинакового покроя, гофлейты полностью снаряжались за собственный счёт, не отягощая казну. Ротмистры строго следили, чтобы кони у гофлейтов были сильными, в набор оружия входили панцирь, шишак, копьё и сабля. Не худо иметь короткую пищаль, но это уж как получится. Пушкари в Вильно лили орудия по чертежам Батория.
На Троицу к Филону Семёновичу в имение Смольяны заехал знатный и дорогой гость — Остафий Волович. Теперь они во всём сходились с Кмитой. В Литовской раде трудно было найти более убеждённых противников Москвы. О чём только они не переговорили за три дня, что только не обсудили и всерьёз, и с потаённой насмешкой, начиная с изысканий виленских учёных о Пелемоне, кончая затруднениями князя Полубенского.
Учёные мужи, рассказал Волович с обычной своей улыбкой, не поддававшейся истолкованию, заново изучили древние сказания и сочинения, в коих доказывалось, будто литовское дворянство произошло от Пелемона, племянника императора Нерона. Спасаясь от своего тирана дяди, Пелемон с малой дружиной забрался в болотистые леса южнее Вильно, затем разведал плодородную долину Немана, полюбил эту суровую и неожиданно ласковую землю и поселился здесь, заставив местных жителей платить ему дань. Отсюда и вольнолюбие литовских панов, и воистину княжеская гордость, как память о высоком происхождении от древних римлян... Пример — князья Полубенские, чьё происхождение от Пелемона подтверждается документально...
— Предитор, — не сдержался Кмита при упоминании о Полубенском.
Волович с охотой сменил тему. После скандальной истории в Ливонии он требовал суда над Полубенским, но паны радные не захотели ссориться с многочисленными родичами князя Александра и стоявшей за ними южной шляхтой. По совету канцлера Замойского король принял на веру письменное оправдание Полубенского, поданное в форме дневника. Он был составлен задним числом и, как считал Волович, не без участия князя Курбского, известного словоплёта. Благо они были теперь дальними родичами — десятая вода на киселе — через жену Курбского. Волович, давно подозревавший о тайных связях Полубенского с московитами, не смог собрать надёжных доказательств для королевского суда. В дневнике князя Александра были искусно запутаны даты, а свидетелями названы лишь те державцы, у кого тоже усы в русской сметане.
Беседы этих двоих, как будто заново сдружившихся руководителей литовской тайной службы ходили, как и на недавнем сейме, «возле войны». Только Волович считал первостепенной задачей добывание денег, а Кмита уповал на «рыцарство и шляхетство», коими издавна держалась литовская земля.
— Гроши добывать придётся у той же шляхты, — вздыхал Филон Семёнович. — Шляхетству лепше саблю наточить.
— У них добудешь... Я верную ведомость маю, что маркграф Анснахский да курфюрст Бранденбургский пообещали денег королю!
