Волович со вкусом произносил знатные имена. Всё имперское и французское вызывало у него тёплое чувство родства, какого не может быть между Московией и Речью Посполитой. По убеждению Воловича, восточный и западный миры живут по разным законам. Вражда меж ними имеет иное содержание и истоки, чем между западными странами. Империя и Франция могут схлестнуться в самой жестокой драке, но в конечном счёте договорятся между собой. С русскими, как и с татарами, общей основы нет. В борьбе с Московией, считал Волович, можно пойти на любое вероломство, ибо нет ничего страшнее и горше, нежели «луп и контемпт — грабёж и унижение — от московского колпака», как говорил Сиротка Радзивилл. Дело даже не в ненависти к московитам — просто Остафий смотрел на них как на диковинное племя, жившее по чуждым и отвратительным законам, возникшим, очевидно, в недрах татарского господства. Племя, вероломное поневоле, по своей горькой исторической участи... И вот оно уже почти сто лет медленно и неотвратимо наваливается на Литву, теряющую то Смоленск, то Полоцк, а там и всю Лифляндскую землю. Одно теперь спасение — поддержка Запада.
— Але у имперцев своих печалей мало? — подколол Кмита, догадавшись, что рада Литовская или её тайная служба задумали какой-то новый «фортель», на этот раз с западным соседом.
— Только меж нами. Случай, пане Филон, к тем в руки идёт, кто по ночам не спит... Не чаял я, что некий немец, много лет назад заброшенный в Московию князем Полубенским, вдруг окажется в империи, чтобы там воду мутить в нашу пользу. Ты помнишь, верно, как гетман Радзивилл особым указом повелел Полубенскому некоторых своих душегубцев через границу пропущать? Кто сослужил нам, а кто пригрелся у московской печки, покуда не припекло...
— Да что за человек, пане милостивый? Я его знаю?
— Слыхал ты про него... Генрих Штаден. Опричник, на Москве кабак держал.
— О, то махляр зацный!
— Он нам ещё послужит...
Генрих Штаден, войдя в доверие к маркграфу Георгу Гансу, мечтавшему об антимосковской лиге и должности адмирала объединённого балтийского флота, подал ему проект завоевания Московии с севера. Действительно, с запада Москва защищена многолюдными городами — Смоленском, Псковом; с юга русские давно наладили оборону против татар. А северные городки, по сведениям Штадена, запустели со времён опричнины и почти не укреплены, за исключением Вологды. Но и её великий князь, по-видимому, забросил, отказавшись от давней мысли сделать опричной столицей... Действуя с севера, можно использовать шведский флот для доставки союзных войск в Колу либо в устье Невы и оттуда уже почти беспрепятственно двигаться на Москву речным путём.
Странным образом замысел Штадена совпал с предложением польского доморощенного стратега пана Ласского, выступившего на последнем сейме. Король отнёсся к нему без должного внимания. Поскольку в этом мире всё тайное становится явным лишь в общих чертах, подробности отношений Штадена с литовской тайной службой остались неизвестными. Но всё, что он делал со дня высадки в Антверпене, было направлено к одной цели — союзу между Швецией и Речью Посполитой при денежной и военной поддержке имперских князей.
— Мы на войну як на толоку собираемся, — качнул седеющей головой Филон Кмита. — Всех соседей кличем. Да хватит ли нам пива на угощение?
— Со своим придут. Абы хлеб ссыпан был в наши закрома.
— Дай Бог... Тольки меня, пане милостивый, сомнение берёт. Имея более прочих справу с московитами, не могу разгадать их. То они глупство безмерное творят вроде погрома новгородского, то столь же непонятное геройство. Я всей душой надеюсь на победу, но не немецким умыслом.
— Да, русских не угадать... А нас? Але мы хуже московитов фортелей наробили?
— Так мы ж единой крови, — улыбнулся Кмита. — Что б там ни толковали виленские учёные мужи...
Болота притомили Неупокоя и Игнатия. И в то же время они притягивали, завлекали, как всякий просвет в чащобе, когда уже не веришь, что доберёшься до жилья, а так и будешь скитаться по Полесью, медленно превращаясь в зверя... Просветы не облегчали пути: мхи верховых болот — то зелёного, то жёлтого, то бесстыдно-розового цвета — съедали тропы, затягивали ноги по колено, высасывали силы хуже любого бурелома. Игнатий определял направление по ольховым островкам и приметным деревьям. Тропу на озеро Усочорт он не раз измерил неутомимыми ногами. В отличие от Феодосия Косого, он не любил сидеть на месте, затянувшееся пребывание в семье рождало у него какой-то ножной и душевный зуд, бессонное ощущение потери времени, потери жизни. В том, что «Косой развратил Литву», повинен был наполовину этот зуд, вечное беспокойство бродяги-проповедника Игнатия.
