На Усочорте у Косого и Игнатия были свои дома и семьи. Сбросив монашеские куколи, Косой в Литве женился на еврейке, Игнатий — на полячке. Поначалу они завели обычное крестьянское хозяйство, приварок добывали рыбной ловлей и охотой, но вскоре число последователей Феодосия возросло настолько, что слово стало кормить их щедрей ловушек и сохи. За «орала душевные» их не одни крестьяне привечали, но и паны, склонные к философии и вольнодумству, считавшемуся признаком культуры. Шло оно из Италии с учением социниан, во многом совпадавшим с проповедью Косого.
В дороге книжный человек говорлив — в отличие от крестьянина, которому есть о чём подумать. Книжнику непременно надо делиться воспоминаниями или доказывать своё другу, врагу, попутчику. Знакомые места взбодрили память Игнатия о первых месяцах в Литве. С насмешливым воздыханием поведал он об одном «безумстве» — разгроме православной церкви в Витебске, первом их совместном деянии на чужой земле. «Як тольки смелости хватило, Господи! Младосць, младосць...»
Бежав из Сийского монастыря и перейдя границу, Игнатий нашёл Косого в лесном урочище севернее Витебска, где Феодосий сеял в крестьянском мире смуту так же естественно, как одуванчик семена. Они разлетались достаточно далеко, чтобы указать путь Игнатию. «Я пришёл к нему, не блуждая, яко к факелу в ночи, а верней сказать, к горящему дому». Появление Феодосия Косого в Литве действительно запомнилось надолго, отразившись даже в летописаниях: «В то лето пришли монахи с Востока и принесли Учение...»
Косой, ещё не оженившийся, беспокойный и втайне гордый неожиданным успехом своего учения за рубежом, встретил Игнатия с хищной радостью: нашего полку прибыло!
Игнатий, возбуждённый и обозлённый событиями на Сии, чувствовал недостаточность мирной проповеди-посева. Обоим хотелось действовать, прогреметь на всю Литву. Бес или ангел нетерпения понёс их в Витебск. Там особенно сильна была Православная Церковь. Только положение её не было исключительным, как в России, православию приходилось уживаться и с католичеством, и с ересями. Узрев знакомую до боли луковку, щедро облитую сусальным золотом, Косой не умилился, а весь ощерился, будто прихватил давнего врага на пустыре за городскими стенами, где ему уже ни пушки, ни загородки не помогут.
В церкви шла служба... Стараниями многочисленных чад, собранных Вассианом, другим учеником Косого, слух о приходе восточного вероучителя быстро разнёсся по посаду. И в церкви Феодосия узнали сразу, будто ждали. Священника уже не слушали, да и ему не до литургии стало под бешеным взором «рабьего апостола», охваченного, как говорили о нём современники, «лютым еретическим запалением». Когда же Феодосий, пропущенный вперёд, обратился спиной к алтарю, а ликом к прихожанам, их тоже пронизало это запаление, дремавшее до появления Божьей искры.
Ещё по дороге в город Косой поведал Игнатию свой взгляд на «разжжение человеков»: «От века зреет бо в человецех супротивность и сомнение, сеет же их сама тяжкая жизнь. В Литве она не милостивей, чем в России, здесь тоже народ озлоблен против панства, ждёт новой веры... Когда созреет колос, должен явиться жнец. Без него падут зёрна в грязь, уйдут под снег. Мы с тобой жнецы!» В витебском храме он верно угадал готовность к возмущению, неведомую ещё и самим прихожанам. То, что ему удалось совершить тогда, подтверждало вывод Зиновия Отенского, что Косой — бунтовщик по сути, хотя и редко по делам. Витебский «бой» был едва ли не единственным в его жизни.
Уставив слегка косящие глаза не в лица прихожан, а на что-то невидимое между ними, Феодосий глубоким голосом заговорил об идолах. Здешние люди не доверяли громогласным восклицаниям, они наслушались их от королевских возных, собственную радость выражали сдержанно и в горе были молчаливы... Лишённая красот, рассудительная речь Феодосия проникала в их сердца через разум. Редко Игнатий слышал, чтобы Косой вещал с такой потаённой огнепальной страстью. Вдруг знаменитый иконостас, грозно сиявший за его спиной окладами и ризами, стал жечь и резать промытые очи: это же собрание рукотворных кумиров, тщетно изображающих непостижимое — Дух Божий! Изображение Бога является не только святотатством, доказывал Косой, но и насмешкой над здравым смыслом, над тем понятием о Духе, которого достиг современный человек. Как можно нарисовать нечто всемогущее, всезнающее, вездесущее, легко поселяющееся в каждом сердце и проникающее в любое место, где, по слову Христа, «собираются хотя бы трое во имя моё»? И как бы между прочим обратился Феодосий к расчётливому началу, жившему во всяком витебском посадском: сколько же стоит всё это литое серебро и позолота?! Кому они нужны, кроме тщеславящихся попов, не умеющих иным путём привлечь людей в свои капища?.. И — снова о сокрушении идолов, предпринятом пророком Моисеем по слову Бога: «Не сотвори себе кумира...»
— «Кроме меня!» — неожиданно зычно дополнил священник урезанную Косым фразу. — Стало быть, изображение Бога разрешено!
