Мягкое «г» перекатывалось у бортника меж языком и нёбом, как несердитое рычание. Он знал, от какой «габане» спасался здесь, в лесу. Закрепощение крестьян расползалось по Литве подобно сорняку на небрежно ухоженном огородце, с дикой силой душившему добрый овощ. Паны следом за королём стали устраивать фольварки — имения, где вся земля пахалась и засеивалась крестьянскими руками, их же сохами и тягловой силой — «леч с волы на дело ходять либо клячами оруть». Сажать крестьян на землю ради цынша — денежного оброка — стало невыгодно, на малом наделе он еле кормил себя. «Грунт подлый, альбо преподлый, альбо песковатый и блотливый» давал ничтожный урожай сам-два, сам-три. Потому, верно, и фольварки тяготели к югу. В Полесье было вольнее, чем на Киевщине или в коренной Польше. Лесовики, бортники и рыболовы страшились надвигавшейся панщины больше голода, чумы и рыси, бросающейся на спину и рассекавшей клыками горло... «Крайше отдать им бочку мёду на Божье нароженье (Рождество) тай бечь до лясу».
Ночевали Игнатий и Неупокой в сенном сарае, на сушиле. Бортник держал коровёнку и двух коз. Ночь была тёплая, сухая, прошлогоднее сено хрустело под боком, козы почему-то беспокоились, вскрикивали — то ли волка чуяли, то ли боялись, как бы пришельцы не поглодали их веники.
Утром поднялись с солнцем и в полдень были на Усочорте.
Вопреки ожиданию, Феодосий Косой не произвёл на Неупокоя яркого впечатления: старый, до последнего волоска седой, внутренне изнурённый человек. Когда он заговаривал о своём учении, Арсения охватывала невольная скука. Косой заклинился на толковании Евангелия, все разговоры сводились к отрицанию Троицы и природе Святого Духа. Ничто другое Феодосия как будто не интересовало.
Только когда Игнатий рассказывал о поездке на Сию, Феодосий оживился: «Оне нас помнят!.. А старцы что?» У монастырских старцев, по словам Игнатия, была теперь одна забота — добиться канонизации Антония. «Ах, чудотворцы-смутотворцы! — возмутился Феодосий. — Ты хоть напомнил мужикам, что я про мощи говорил?» — «Для того и ходил». — «Смутотворцы!» Косой не успокоился, покуда его жена, расплывшаяся плоскозадая еврейка, в которой лишь по губам угадывалась прежняя красота, не позвала обедать.
Ел Феодосий если и не жадно, то внимательно, со вкусом, в отличие от Игнатия, так возбуждённого первым свиданием с женой, что даже разварной судак не лез ему в горло. От медовухи Игнатий порозовел, похорошел, голодные впадины на его заросших щеках разгладились. Феодосий позволил себе насмешку: «До ночи не дождёшься, як молодой!» Игнатий не огрызнулся, только раздражённо взглянул на полную миску ухи, из которой они черпали по очереди, а Феодосий чаще всех.
Игнатий выбрал жёнушку с толком, годы не брали её, лишь наливали сметанной белизной. И Игнатий в свои пятьдесят без малого напоминал дикого оленя, долго и одиноко рыскавшего по лесам не столько за грибами и мясистым ягелем, сколько в тоске по мягкогубой, увёртливой важенке... Скрывая свои мысли, он с преувеличенной озабоченностью говорил о делах:
— Мы этим летом собирались погостить у братьев наших на Волыни.
— Погода установится — пойдём, — согласился Косой. — Чаплич письмо прислал, зовёт.
Игнатий продолжал, косясь на Неупокоя:
— Самое время испытать таких, как Чаплич и шляхтичи его, — сильна ли в них истинная вера. Речь Посполитая на краю войны. От шляхетских сеймиков зависит, получит король деньги на войну альбо утрётся. Московиты желают мира, это твёрдо...
Косой положил ложку и взглянул Неупокою в лицо. Тот поразился, какой у Феодосия беспощадный взгляд, едва размытый косоглазием.
— Тебя кто послал, сыне?
Мгновенно ухватив, как заметались зрачки пришельца, Косой отвёл глаза. Заговорил насмешливо, непримиримо:
— А ты, Игнатий, веришь, что московские душегубцы мира жаждут? Они навоевались, силы и деньги кончились. Знаю, что скажешь — время подходящее для нашей проповеди, нельзя упускать его. Мир-де свят, от кого бы ни исходило сие желание. Бывает, что и добрые дела творят не чада, а псы, не ведая того... А только не ко времени явился ты к нам, Арсеньюшко, надежды мало. Вернёшься ежели в Московию, говори чадам, чтобы спасались, уходили. Чем дальше, тем лучше.
Неупокой почувствовал себя разоблачённым не только перед Косым, но и перед самим собой. «Кто тебя послал...» Ведь всю дорогу внушал себе, что не наущением Нагого идёт в Литву, а ради мирной проповеди.
Феодосий добавил:
— Одного нельзя терять — надежды. Она в том, чтобы самому не творить зла. Не брать оружия, когда другие берут.
— Чада твои в Литве не возьмут? — угрюмо спросил Неупокой.
— Чада не возьмут и денег не дадут. Хоть они и разные, чада-то, как во всякой семье. Да им в кровь вошло — не подобает воевать! Но кто меня слушает и чтит? Одни простые люди. Я потому и собрался на Волынь, чтобы узнать, чем шляхта дышит. Два лета назад и они о мире толковали. Тогда бы Москве и сговориться с Краковом по-доброму. Но в доброту царя вашего я не верю.
