Маленькая, бойкая, с крашенной в каштановый цвет модной челкой, в вечной шляпе, ковбойских сапогах и жилетке, надетой на белую рубашку, Катос стремилась выделиться чем угодно: фенечками, каллиграфическим почерком, мамой-художницей, громким высоким голосом. Больше всего – громким голосом. Актрисой она была на троечку, считала, что похожа на Миллу Йовович, и всё время пыталась повторить ее гримасы: широко растопыривала глаза и напускала в них слёз, приоткрывала рот в изумлении, удивленно поднимала правую бровь (становясь почему-то похожей на чучело грызуна).
Ася Катоса обожала. Она рассказывала, как ездила к той в гости – Катя жила в частном доме где-то на окраине города, – как они варили пельмени с черным перцем, смотрели «Алису в стране чудес» и вызывали духов с помощью тарелки и самодельной доски с буквами.
К чему это я? Ах, ну да, нужно было помочь этим шумным, глуповатым и самовлюбленным девчонкам. Катос и так прибегала ко мне постоянно: просила взять в этюды или пересказать, что думает о ней Вадик и мастодонты старшей группы (были у нас и такие, категория двадцать плюс; те, кто уже никогда не попадут в рай театрального, но и не хотят спускаться в обывательский ад). Ася была более гордой: себе в пару она взяла Янину, вместе они готовили этюд с украшением елки.
Близился контрольный урок, Ася нервничала и всё время наступала прямо на воображаемое дерево. Мишура у нее никак не хотела ложиться по кругу, коробка с игрушками ездила, а обходя елку с гирляндой, они с Яниной всё время натыкались друг на друга, матерились и начинали заново.
Ее трогательная сосредоточенность умиляла – вдобавок я заметил, что бесконечные шуточки и нападки все-таки вызвали какой-никакой интерес к моей персоне. Когда я был на занятии, Ася чуть чаще запиналась, чуть больше посматривала в зал, чуть сильнее выгибала шейку и красиво приподнималась на цыпочки, подчеркивая длину своих плотных ног. «Откуда же ты знаешь, – ехидно переспрашивает воображаемая Ася, – как я вела себя, когда ты
В вечер перед контрольным уроком – уже шел октябрь – она написала у себя на страничке что-то вроде «ааа! пфд». Это была аббревиатура для своих: «память физических действий». На страничке сгрудились подружки со своими стенаниями: «и не говори!», «страшно», «не переживай, всё образуется». Какой-то паренек интересовался: «а что за зверь такой, пфд?» Это неожиданно разозлило.
Я написал ей, без банальностей вроде «привета», свои соображения: нечего переживать, страшно – только в первый раз. Она спросила, что показывал я, и пришлось – не без гордости – пересказать свой прошлогодний многослойный этюд. Но она только протянула всегдашнее сетевое «ааа» и выключилась из беседы.
Пытаясь расшевелить ее, я отправил еще несколько песен, тщательно выбирая их – зашифровывая посыл ничего не бояться.
На контрольный урок пришел Асин папа и с первого ряда щелкал на маленькую серебристую мыльницу всё, что показывали младшекурсники. Высокий худощавый Андрей ставил палатку, Кирилл рисовал пейзаж (и получил «единицу»), серьезная Даша пришивала воротничок к форменному платью (и получила, конечно же, «пять»). Ася все-таки наткнулась на елку – и заслужила свое «хорошо».
Все вместе, старшие с младшими, мы потом пили чай в общем кабинетике вроде коллективной гримерки, слушали новые байки от Вадика, сплетничали с уютной старушкой Зинаидой, которая преподавала сценическую речь по средам.
Из Дворца переместились в кафе, где Ася, ни на кого не обращая внимания, заказала огромный фруктовый салат с горой взбитых сливок. Погода стояла хорошая, Лумпянский не выпускал гитару из рук – и мы с Чигиревым подпевали ему: «Жизнь била, била, да… Жизнь кры-ы-ы-ла… Спа-ли-ла!». Петь внутри кафе было невозможно, мы уселись под каштан на веранде.
К нам прилипла Виолетта – необъятных размеров квадратная девочка, которая валилась набок, как тюфяк, как только объявляли перерыв, и лежала на щербатом полу сцены все полчаса, заставляя других неловко переступать ее тушу. «Я не знаю, как мне похудеть», – говорила она, высыпая в рот чипсяную труху, оставшиеся на дне крошки, прямо из пакета. Виолетта, Ви, как называли ее девочки, вдобавок всё время стремилась раздеться на сцене – то стянуть жаркое трико и остаться в спортивном лифчике, то показать сценку, в которой переодевается за воображаемой ширмой. Жестокие девочки доставали телефоны и делали двадцатикратный зум на приоткрывшуюся ложбинку задницы Ви, парни смущенно отворачивались.
После кафе мы почему-то остались впятером: я с Лумпянским, Ася с Катосом и Кароли – рыжеволосая девица в очках с золотистой дужкой, из «старших мастодонтов».
«Всё могут Кароли, всё могут Кароли», – радостно дразнил ее Лумпянский. «Моя фамилия Каро́ли», – раздраженно поправляла та. У нее был склочный стервозный характер, и если актрисой Кароли была так себе, то интриганкой – на пять с плюсом.
– Пожалуйста, пойдемте в «Пломбир»! – канючила Кароли, обращаясь преимущественно к Лумпянскому. – Пожалуйста-пожалуйста!
– Ну хорошо, – наконец, обреченно согласился тот.
