София обняла ее и почувствовала, как бьется сердце Максин. Эта девушка была так добра к ее матери и теперь так много значила для них обеих.
– Носи в свое удовольствие. Все мы заслуживаем хоть иногда немного радости, правда? И я считаю, если кто и заслужил, так это ты. Ну вот, а теперь давай поищем для тебя сережки.
Они нашли прекрасные золотые серьги кольцами, Максин примерила их, надела черное платье, которое некогда принадлежало погибшей сестре Лоренцо, распустила вьющиеся каштановые волосы и накинула на плечи красный платок.
– Ты у нас прямо настоящая цыганская красавица, осталось только пуститься в пляс, – прокомментировала София.
– Не слишком вызывающе?
– Да разве на тебе может хоть что-нибудь смотреться вызывающе?
Максин расхохоталась, а вместе с ней и София.
– А можно еще накрасить губы твоей красной помадой?
– Конечно.
– Спасибо, – поблагодарила Максин и поцеловала Софию в щеку. – Ты настоящий друг. Я скоро вернусь.
Праздник решили устроить на самой большой площади города, куда явились все горожане. Из-за авианалетов огней не зажигали, и ночь выдалась безлунной, зато было местное вино, и кто-то негромко пиликал на скрипке. Прошло совсем немного времени, и молодые люди не усидели и пустились в пляс. Странные это были танцы: в темноте пары сталкивались друг с другом, стараясь при этом не производить много шума, и это придавало происходящему неповторимый характер. Вряд ли кто-нибудь забудет эту ночь, когда, казалось, сами призраки вышли поплясать и повеселиться. Потому что в известном смысле даже при свете дня все они походили на призраков, превратившись в тени тех людей, какими были прежде.
С самого начала Максин познакомилась с одной местной женщиной по имени Адриана, которая рано потеряла на войне мужа, воевавшего на стороне немцев.
– Тяжко было, – призналась она в перерыве между танцами, когда они сели рядышком немного передохнуть. – Я имею в виду, когда мы переметнулись на другую сторону. Это ведь союзнички убили моего Джанни, и я ненавидела их за это. Я не хотела, чтобы они одержали верх, но потом, когда увидела, что творят с нами немцы, сразу поняла: другого пути нет.
Да, она права, думала Максин, слушая меланхолическую мелодию, которую наигрывал скрипач. Мелодия была столь печальна, что у нее сразу изменилось настроение, и она представила себе, что все собравшиеся сейчас думают о людях, которых потеряли или боятся потерять.
– Я видела, как во время боя ты заряжала кому-то винтовку, – сказала Максин.
– Здорово, правда? – Глаза Адрианы загорелись огнем.
Некоторое время обе молчали.
– Ты тоже кого-то потеряла? – спросила Адриана. – Наверно, поэтому ты с нами, да?
Максин опустила голову.
– Вижу, потеряла. Не говори, если не хочешь.
– Да нет, ничего, все в порядке…
Максин помолчала немного, потом продолжила:
– Он был партизан. Погиб после того, как взорвалась бомба.
– А как его звали?
– Марко. Марко Валлоне.
Ее собеседница округлила глаза.
– Правда? У меня девичья фамилия Валлоне, но брата зовут Лучано.
– Я узнала его фамилию довольно поздно, уже незадолго перед тем, как он… – Максин сглотнула подкативший к горлу комок, вспомнив, как это было. – Вообще-то, о своей семье он никогда мне не рассказывал, говорил, что не хочет подвергать их опасности. Не говорил даже, откуда он родом.
– А ты сама откуда родом? Говор у тебя не местный.
– Родилась в Нью-Йорке, но родители из Тосканы.
– А как он выглядел, твой Марко? Красивый был?
Максин улыбнулась, вспомнив его прекрасные глаза.
– Очень, – сказала она. – И крутой тоже.
– Наш Лучано тоже красивый, – сказала Адриана. – Пошли, покажу тебе фотографию.
Они направились к ее маленькому деревенскому домику. Как только Максин увидела фотографию в рамке на серванте Адрианы, у нее даже голова закружилась. Она взяла фотографию и смотрела на нее не отрываясь, и глаза ее наполнились слезами. Как же теперь она скажет Адриане правду, что он погиб? Тыльной стороной руки она вытерла слезы.
– Это что, твой Марко? – прошептала Адриана, и лицо ее посерело: она обо всем догадалась. – Это же наш Лучано…
Максин молча смотрела на молодую женщину, переживая, что, сама того не желая, сообщила ей столь страшную весть.
– Прости меня, – сказала она.
Адриана быстро заморгала, взяла у нее фотографию и принялась часто-часто ее целовать, лицо ее было мокро от слез.
– Бедный мой, бедный мой братик, – твердила она не переставая, а потом подняла глаза на Максин. – Расскажешь мне, как это произошло? Все до мельчайших подробностей.
После того как Максин отвела душу и выговорилась, рассказывая о том, о чем раньше говорить не хотела, потому что не могла найти правильных слов, обе женщины обнялись и заплакали в голос.
– Он был единственным мужчиной, которого я любила, – сказала Максин, когда наконец у нее иссякли слезы.
Адриана кивнула:
– То же самое и у меня с Джанни… Это ужасно больно, особенно вначале… но правду люди говорят, что время лечит и боль притупляется, становится немного легче.
– Правда? – Максин смотрела на нее во все глаза.
