Когда она подошла к отелю «Эксельсиор», там уже трудились несколько рабочих, устраняли повреждения. Максин немного повертелась поблизости, чтобы ее приняли за излишне любопытную итальянскую кумушку, потом робко подошла к крепкому, самоуверенному итальянцу; сам он не работал, а только отдавал приказы. Девушка остановилась рядом, уперев руки в бока.
– Ну и ну! – воскликнула она с заискивающей интонацией, слегка надувая щеки. – Вот мой муж, Томассо, он так прямо и сказал: бардак, говорит, кругом, и все тут. Скажете, он не прав? И долго вам придется все это приводить в порядок?
Тот пожал плечами:
– Очень долго.
– Кто-нибудь погиб?
– А тебе-то что?
– Да я живу тут неподалеку. Вдруг слышу, как бахнет! Да что там, все слышали, кто был на улице. А Томассо так и сказал: точно, говорит, опять кого-то убили. Я подумала, газ взорвался, а Томассо: спорим, говорит, бомба.
– И что, ты теперь прискакала поглазеть?
Она нахмурилась и сложила на груди руки, словно обиделась:
– А вот и нет. Я к подруге спешу, в гости. Просто мимо проходила.
– Мимо, говоришь? Ладно… так вот, к твоему сведению, погиб один очень важный офицер СС по фамилии Брукнер. По крайней мере, мы так слышали. Если честно, нам многого не говорят.
Он отвернулся и прикрикнул на одного из рабочих, а Максин воспользовалась случаем потихоньку улизнуть. Значит, так, думала она, если Брукнер убит, кто тогда будет решать, где разместить арсенал? Его смерть даже несколько расстроила ее, и ей вдруг страстно захотелось вновь оказаться дома, в знакомой обстановке, в окружении привычных вещей, которые можно потрогать, почувствовать, ощутить на вкус. Она обожала вечную суету Нью-Йорка, грохот трамваев, пар, поднимающийся из подземки, вкуснейшие сладкие ватрушки. Боже, как она скучала по этому городу! Особенно ей не хватало тех минут, когда жарким летом, бывало, она сидела на ступеньках своего дома и смотрела, как люди проходят мимо нее. И конечно, там нет никаких нацистов, никакой войны. Но как Максин ни тосковала по Нью-Йорку, он казался теперь далеко, словно на краю света.
Порыв какого безумия заставил ее примчаться в Италию? Неужели она была так глупа, что ее прельстила возможность испытать якобы новые ощущения? Как она могла пойти на поводу таких поверхностных умозаключений? Что ж тут удивительного, ведь это всегда было очень непросто, и теперь, уже лучше понимая себя, Максин стала осознавать, как страдала много лет назад. Она обожала отца, и его жестокое обращение с матерью доставляло ей боль, которой она никогда и ни с кем не делилась. Напротив, делала все, чтобы подавить эту боль. Однако именно эта боль стала причиной ее решимости не допустить, чтобы нечто подобное случилось и с ней. Максин стала культивировать в себе бесстрашие, силу духа, но случались моменты, когда она не чувствовала в себе ни того ни другого. Хотя, наверное, это было нормально.
А тут еще гибель Брукнера, грядущая тайная встреча с Антонио – ей уже в каждом встречном мерещилась угроза. Встряхнувшись, чтобы избавиться от этого чувства, она заставила себя смотреть на встречных, смотреть открыто, и ей это удалось, но в тусклых глазах прохожих девушка увидела лишь инстинктивное желание исчезнуть, стать невидимками. Эти люди ничем ей не угрожали и не могли угрожать никогда – они просто были голодны, в них погасла надежда на будущее, и ей стало их жалко.
В пять минут одиннадцатого она явилась на Пьяцца д’Азельо, походила взад и вперед, потом прошлась по дорожкам сада, по периметру площади. Выждав некоторое время, она скрылась в боковом переулке, чтобы потихоньку понаблюдать, нет ли немецкой слежки, но никаких признаков не заметила, по крайней мере со стороны улицы. Конечно, Максин понятия не имела, могут ли за ней следить сверху, из какого-нибудь окна напротив. В конце концов, она постучала в ту же дверь, что и в прошлый раз, и ей открыла та же самая женщина.
– Вы опоздали, – сказала она.
– Простите, путь получился длиннее, чем показалось в первый раз. Антонио здесь?
Женщина кивнула, впустила ее в дом и провела в сад. Затем она открыла заднюю дверь еще одного дома, примыкавшего к саду. Они вошли, и женщина указала на дверь слева.
– Он там, – сказала она. – Когда будете уходить, на Пьяцца д’Азельо не возвращайтесь. Выходите через парадный вход этого дома на Виа делла Колонна.
Максин открыла левую дверь. Антонио стоял у окна и смотрел на улицу.
– Мне придется поторопиться, – сказал он напряженным голосом. – Сегодня на рассвете в одном из домов на площади схватили троих партизан. Всех расстреляли.
– Немцы?
– Нет. Итальянские фашисты. Теперь мы ждем, что немцы станут обыскивать все дома на площади. Они обозлились, что партизан расстреляли, а не отправили для допроса на виллу Тристе.
– Итак, что вы имеете мне сказать?
– Кессельринг прибыл, чтобы поговорить с Вольфом. С Вольфом был еще один человек по имени Фогель или Фолкер… словом, что-то в этом роде.
– Воглер?
