Те же, у кого понятие «таперы» не вызывало удивления, умилялись пройдаковской осведомленности, не исключая, что подтянутый подполковник питался постоянно покрывшимися пылью пикантными вестернами.
Вестимо, вытаскивал Ржаза на сцену своего подсознания и замполита Зеркалова.
Тоненький, как балерина, заместитель командира полка по политической части отчасти казался интеллигентом, ходил в очочках с тонкой оправой, говорил округлые фразы, разъясняя полоумную политику партии и правительства.
Ржаза дружил с Зеркаловым, поскольку тот привлекал сержанта к участию в художественной самодеятельности — сие обстоятельство нередко позволяло Ржазе официально отлынивать от несения надоевшей воинской службы.
Кстати, артистические данные Ржазы не всегда доставляли удовольствие командиру его взвода лейтенанту Регману.
— Ты, Ржаза, все сачкануть норовишь! — говорил ему Ре гм ан, подписывая очередную увольнительную.
Ржаза особенно с Регманом не препирался; почему-то даже жалел взводного: молоденького лейтенантика, только-только выпорхнувшего из военного училища, моментально женила на себе бойкая бабища из батальона связи; связи более странной, чем эта, Ржаза, пожалуй, в своей молодой жизни не встречал.
Шутили, что будущая жена взяла Регмана своим весом, придавила пылающей плотью. А Рег-ман заробел, заискрился да и сгинул в объятьях необъятной обольстительницы.
Паноптикум войсковой части 09321 во многом дополняли командир батальона, где служил Ржаза, майор Евлампиади — лампообразный грек («Когда бы грек увидел наши игры…»-цитировал Ржаза своему приятелю Мандельштама в тот момент, когда они улепетывали в самоволку), и командир роты-человек со странной фамилией Пуцикович (более всего этой фамилии радовались армяне и евреи), чей рот, по меткому замечанию рядового Острова, напоминал куриную попку.
На первый взгляд, рот и рот, но стоило ком-роты произнести обычную команду «Рота, рав-няйсь! Смирно!», как рот его неожиданно совершал странную метаморфозу.
Остров был остер не только на язычок, но еще и скор на женщин: каким-то непостижимым образом ему удалось завести роман с библиотекаршей из полкового клуба-прелестной блондинкой, ловившей на себе вожделеющие взгляды чуть ли не всей войсковой части.
Ржаза думал, стоя на посту, что Остров, пожалуй, превзошел его и в умении выскальзывать из-под опеки взводного и ротного на-чальств: если Ржаза использовал для этой цели художественную самодеятельность, то Остров остроумно пустил в ход способности графика и художника. Муза, которая уберегла его от несения караула, строевых смотров, учений и прочих мучений и тягот армейской жизни, именовалась «наглядная агитация». Остров в знак признательности называл ее «моя ненаглядная».
Лишь однажды Остров оступился, оказавшись один на один с «особистом».
О, «особисты»!
О, особое племя гончих псов, вынюхивающих крамолу даже там, где ее по определению быть не могло!
«Особист» войсковой части 09321 — говорили — не подчинялся напрямую командиру полка и мог даже вызвать его «на ковер» в случае необходимости.
Так вот, об Острове и «особисте»: как-то вечером, спьяну, Остров решил срочно смотаться в город. Автобус долго не шел, и лихой полковой живописец не нашел ничего лучшего, как самонадеянно угнать чей-то мотоцикл. А хозяином «железного коня» неожиданно объявился… «особист», ненадолго заглянувший в магазин канцелярских принадлежностей.
Через полтора часа Остров вернул мотоцикл на место, и сие обстоятельство во многом смягчило всю тяжесть готовящейся кары. И хоть и вопил «особист» перед выстроившейся по этому случаю угрюмой невыспавшейся ротой — «Подмойся, Остров! Урою!», — отделался Остров строгим выговором, комсомольским порицанием и неделей гауптвахты.
Ржаза, бродя по кругу и то и дело поправляя сползавший автомат, вспоминал, что и ему довелось как-то провести полдня на «губе»-как сокращенно и любовно называли гауптвахту.
Да и ничего особенного, честно говоря, Ржаза не совершил: направлялся в часть после репетиции в Доме офицеров, когда его остановил патруль, потребовал увольнительную, военный билет, и… чего-то начальнику патруля — майору с серым лицом-не понравилось в бумажке со штампиком.
Потом, правда, разобрались, приехал начальник Дома офицеров и забрал Ржазу, но полдня он все-таки просидел в заточении — в маленьком каземате, где окошко запрыгнуло под потолок, а по бокам, прижавшись к толстым, равнодушным стенам, примостились два деревянных настила, служившие лежаками и
Пищи — не пищи, а звать было некого; каземат, конечно, не отапливался и, чтобы согреться, Ржазе приходилось беспрестанно разминаться. Поэтому на портяночные запахи, пропитавшие паскудное помещение, он уже не обращал никакого внимания.
Мысли о холодной «чубе» заставили Ржазу вздрогнуть, он невольно поежился, одернул
