— Теперь вы понимаете? Эта атмосфера, всегда окружавшая ее, объяснялась… ну, обратитесь к своей памяти! Это ее свойство всегда было с ней. Оно мучило ее. Оно окутывало ее, словно облако. Оно не оставляло людей равнодушными, оно тревожило их, хотя люди и не понимали, что с ними происходит, — и так было везде, где она появлялась. Это ее свойство оказывало влияние почти на всех мужчин. Это ее свойство бросалось в глаза почти всем женщинам, вызывая у них злобное негодование. Вспомните Джорджину Брук! Вспомните Марион Хэммонд! Вспомните… — Доктор Фелл прервал сам себя и взглянул на Барбару. — Вы ведь, по-моему, совсем недавно встретились с ней, мадам?
Барбара беспомощно взмахнула рукой.
— Я видела Фей только несколько минут! — быстро запротестовала она. — Как могу я что-то сказать? Разумеется, нет. Я…
— Не хотите ли еще подумать над этим, мадам? — мягко сказал доктор Фелл.
— Кроме того, — воскликнула Барбара, — она мне понравилась!
И Барбара отвернулась.
Доктор Фелл слегка постучал по фотографии. Глаза, в которых были и легкая ирония, и скрывающаяся за отрешенностью горечь, заставляли почувствовать присутствие живой, двигавшейся по комнате Фей с такой же силой, как и брошенная на комод сумочка, или упавшее удостоверение личности, или черный берет на кровати.
— Мы должны видеть, что существует некая личность, добродушная и доброжелательная, которая, испытывая подлинное или притворное замешательство, участвует во всех этих событиях. — Доктор Фелл возвысил свой и без того громкий голос. — Было совершено два преступления. Оба они являются делом рук одного и того же человека…
— Одного и того же человека?! — закричала Барбара. И доктор Фелл кивнул.
— Первое преступление, — сказал он, — являлось непреднамеренным, было совершено второпях и, несмотря на это, стало чудом. Второе же было тщательно спланировано и подготовлено и впустило в нашу жизнь темные, потусторонние силы! Могу я продолжать?
Во время своей речи доктор Фелл, на колене которого по-прежнему лежали рукопись, и фотография, и книга, с рассеянным видом набивал пенковую трубку, устремив сонный взгляд на угол потолка.
— Мне бы хотелось, с вашего позволения, перенестись обратно в Шартр и вспомнить, что произошло в тот роковой день двенадцатого августа, когда был убит Говард Брук.
Я не столь красноречив, как Риго. Ему удалось бы короткими выразительными фразами описать дом, называемый Боргаром, извивающуюся реку, башню Генриха Четвертого, виднеющуюся над деревьями, и жаркий грозовой день, когда дождь никак не мог начаться. Собственно говоря, он это сделал. — Доктор Фелл постучал по рукописи. — Но я хочу, чтобы вы представили себе маленькую группу людей, живущих в Боргаре.
Властители Афин! Трудно вообразить ситуацию ужаснее.
Фей Ситон была помолвлена с Гарри Бруком. Она действительно полюбила — или убедила себя в этом — жестокого, бессердечного человека, единственными достоинствами которого были молодость и внешняя привлекательность. Помните рассказ Гарри о том, как он сделал предложение Фей в первый раз, а она ему отказала?
Снова раздался протест Барбары.
— Но этот эпизод, — закричала она, — он выдумал! Ничего подобного не было!
— О да, — согласился доктор Фелл, кивая. — Ничего подобного не было. Но дело в том, что эта сцена вполне могла бы иметь место, и тогда все произошло бы именно так, как описывал Гарри. В глубине души Фей Ситон должна была понимать, что, при всех ее благих намерениях, ей нельзя ни с кем вступать в брак, поскольку через какие-нибудь три месяца он закончится катастрофой из-за… ладно, оставим эту тему.
Но на этот раз… нет! На этот раз все будет по-другому. Мы преодолеем это проклятие. На этот раз она действительно влюблена — душой и телом, — и все закончится хорошо. В конце концов, после ее приезда во Францию в качестве секретарши Говарда Брука никто не посмел бы сказать о ней ни одного худого слова.
И в это время Гарри Брук — ничего не замечавший, считавший то, в чем он обвинял Фей, собственной выдумкой — доводил своего отца до отчаяния анонимными письмами, порочащими девушку. Гарри преследовал одну цель: уехать в Париж и изучать там живопись. Думал ли он о молчаливой, кроткой девушке, избегавшей его объятий и остававшейся почти холодной, когда он целовал ее? Черт побери, нет! Ему подавай такую, в которой больше огня!
«Какая ирония судьбы!» — скажете вы. Я тоже так думаю.
А потом, как говорится, разразилась гроза. Двенадцатого августа кто-то заколол мистера Брука. Позвольте мне продемонстрировать вам, как он это сделал.
Майлс Хэммонд резко повернулся.
Майлс подошел к кровати и сел на ее край рядом с профессором Риго. Ни один из них — хотя и по разным причинам — уже давно не вмешивался в разговор.
