— Армия — это бардак, это дурдом, — просвещал развесившего уши Витьку младший сержант Стеклов, отслуживший год срочной службы и решивший поделиться с благодарным слушателем приобретенной армейской мудростью. Так за разговорами коротали ночную вахту в кабине колхозного грузовичка. — Сначала учебка, учебное подразделение, курс молодого бойца. Знаешь, как старослужащие, деды, встречают прибывшее в часть пополнение? Повылазают изо всех окон, делают страшные глаза, щёлкают ремнями и дурными голосами орут: «Салаги, вешайтесь!» А салаги стоят на плацу ни живы ни мертвы.
— Вот это да! — изумлялся доверчивый Витька. — Рассказывай, Боря, рассказывай!
— В армии две беды — дедовщина и землячество. А в учебке к ним ещё добавляется сержантский террор, — продолжал вещать с видом знатока Борька. — В учебке сержант — царь и Бог, за малейшую провинность может, например, лишить тебя завтрака, задолбать нарядами, а то и зубы пересчитать… Всё зависит от срока службы, а вовсе не от звания. Солдаты делятся на четыре категории, переходя из одной в другую каждые полгода: сначала салаги, потом шнурки, черпаки, деды и, наконец, дембеля. Это когда выйдет приказ Министра обороны об очередном призыве на срочную службу и, соответственно, об увольнении отслуживших свои сроки. А знаешь, как переводят из одной категории в другую? Бьют по заднице пряжкой от ремня, так что звездочка на коже отпечатывается! Количество ударов соответствует числу отслуженных месяцев.
— Пряжкой по заднице! Надо же! — восклицал Витька, подпрыгивая на сиденье автомобиля, словно сам получил только то пониже спины дюжину горячих.
— Да… Четыре категории срочников — это как четыре касты, и у каждой свои права и обязанности. Не дай Бог тебе ослушаться старшего по сроку службы — расправа будет жестокой. Ночью тебя поднимут, отведут в укромный уголок и отметелят всей толпой. В лучшем случае в госпиталь загремишь. Поэтому и приходится терпеть, подшивать дедам подворотнички, чистить сапоги, бегать в магазин за сигаретами или в столовую за пайкой. И ждать своего часа…
— Неужели ничего нельзя поделать?
— Ну, многое зависит от того, как ты сам себя поставишь. Будешь мужиком, не дашь слабины, сумеешь постоять за себя — почёт тебе и слава. Иначе до дембеля в шестёрках и чмошниках проходишь. Чмошник, или чмо — последний человек. Расшифровывается это как «человек, мешающий обществу» или иначе «человек Московской области», — пояснил Стеклов. — Задолбали эти москвичи. Ну и тормоза! Привыкли жить на всем готовеньком, за мамкин подол держаться! Не любят их в армии…
— Боря, хочешь сигарету? — предложил Витька, вытаскивая помятую пачку «Явы» и протягивая её сержанту. Тот не отказался, одну сигарету прикурил, а вторую по привычке заложил за ухо — про запас. Кабина ЗИЛа озарилась изнутри двумя огоньками, в приоткрытые окна пополз сизый дым.
— А что такое землячество? — спросил Витька своего проводника по армейской преисподней.
— Это объединение солдат в группы по национальному признаку. И вот что обидно, мы, русские, держимся разрозненно, каждый сам по себе. А вот азиаты или кавказцы стоят один за другого горой. Поодиночке это тихие мирные люди, но стоит им скучковаться — пиши пропало. Ведут себя нагло, никому прохода не дают.
— Куда же смотрят офицеры? Разве нельзя навести порядок?
— Офицеры, конечно, в курсе. Но их такое положение даже устраивает. Да на этом вся армия держится! Они могут быть уверены, что любое их приказание будет выполнено, не нужно даже особо контролировать — деды расстараются. Сами пальцем о палец не ударят — салаг припашут, они всё сделают.
— Ещё я хотел спросить… — начал Витька, но постепенно голос его становился сонным, вялым, неразборчивым. — Как оно… это… что же я хотел спроси-и-ить?.. Забы-ы-ыл…
Со дна пруда будто поднялась прозрачная пелена и глухо укрыла окрестности, гася все мысли и чувства, наполняя мозги туманом, наливая веки свинцом и нашептывая на ухо только одно: спать, спать, спать. Словно Оле Лукойе, но на этот раз зонтик у него был единственным — фиолетовым, и этот фиолетовый зонтик навевал тяжкие фиолетовые сны. Спал Витька, уронив голову на руль, спал сержант Стеклов, даже во сне крепко сжимая свой автомат; в кузове машины, разметав руки и ноги, беспробудно спали Колюшка и Пашка, видимо, необоримая дремота сморила их посередине какой-то очередной игры.
Кто-то тихонько постучался, поскребся, как мышка-норушка, в дверь кабины с пассажирской стороны. Сержант Стеклов резко вскинул голову — сна ни в одном глазу — и приоткрыл дверцу, пристально вглядываясь в полумрак. В пяти шагах что-то призрачно белело, какое-то неясное размытое пятно.
— Кто здесь? — спросил Стеклов шепотом и сам испугался своего приглушенного голоса. А в ответ — хи-хи да ха-ха. Что за напасть?
