– Да, но это не так просто. Лучше всего было бы, конечно, зелье правды, но оно долго готовится, требует адаптации к конкретному человеку, да и вообще хорошо работает, только когда человек крепок телом, но слаб духом. А у нас тут костлявая и упрямая умирающая ведьма. Куда сложнее.
– И что?
– Есть другой способ: снадобье, которое дает доступ к ее памяти об этом месте, о том, как она туда ходила, что там делала.
– Видение?
– Да. Я смогу приготовить его, если у меня будет что-нибудь от Пайлот и что-нибудь от Меркури. – Она без особой надежды смотрит на Габриэля. – У тебя, наверное, ничего такого нет?
– Есть булавка, которую я снял с Розы. Меркури делала их сама и давала ей. – Габриэль показывает ее Ван, но та качает головой. – Это магия. Если я воспользуюсь ею, она может исказить магию снадобья.
– Другого выхода нет. Придется пробовать зелье правды, – говорю я.
– У нас мало времени, – стоит на своем Ван.
Габриэль говорит:
– Может, мы просто спросим у нее, когда она придет в себя; вдруг она передумает.
– Вряд ли, но другого выхода у нас нет. Она проснется через пару часов. А до тех пор мы будем отдыхать. Мы все устали.
– Прямо здесь? – переспрашивает Несбит, озираясь на окружающее нас огромное пустое пространство.
– Да, – отвечает Ван. – В месте последнего упокоения Пайлот.
Темнеет, я ухожу в поле, ложусь на голую землю и закрываю глаза. В голове у меня каша.
Засыпая, я думаю об Анне-Лизе. Я иду с ней вдоль реки, по цветущему лугу, небо над нашими головами ярко-синее. Мы с ней ложимся на траву, вокруг перекликаются птицы. Ветерок треплет мою рубашку, солнце пригревает лицо. Я перекатываюсь на бок. Анна-Лиза смотрит в небо; ее кожа сияет, раскрасневшись на солнце, и она что-то говорит, шевелит губами, но я не слушаю, а просто думаю о том, как мне нравится смотреть на нее. Я тихонько дую ей в ухо, ожидая, что она улыбнется, но она не улыбается; она продолжает говорить. Я нагибаюсь, чтобы поцеловать ее, но она не отвечает на мой поцелуй, и тогда я ложусь так, чтобы глядеть на нее сверху, прямо ей в глаза. Глаза у нее такие же синие, как всегда, но они не видят меня: они вообще ничего не видят, серебряные блестки в них замерли. Застыли. И тут меня как будто подбрасывает над ней, и я не могу коснуться ее. Она лежит на земле, двигает губами, но не говорит; она хватает ртом воздух, испускает свой последний вздох. Меня уносит от нее все дальше, с высоты я вижу, что она лежит на траве у коттеджа, а Меркури стоит над ней, и штормовой ветер относит меня от нее, и я кричу на Меркури. Тут я просыпаюсь и сажусь.
Габриэль рядом.
– В чем дело? Ты кричал во сне.
– Я в порядке. В порядке. У меня есть кое-что от Меркури.
Ван широко улыбается.
– Отлично.
– Да?
– Да. – В руке у нее клочок бумаги, который дала мне Меркури. Тот самый, на котором она нарисовала карту, чтобы я мог найти дом, где была база Клея.
Сложенный во много раз, он сплющился, не один раз промок и высох, истерся так, что его края стали круглыми, а в центре образовалась дыра. Но это была вещь Меркури – когда-то она принадлежала ей. Лучше того, на нем был ее почерк, еще видимый, и, что важнее всего, если верить Ван, Меркури сама дала его мне – это не украденная вещь, а полученная по желанию дающего.
Идеальный предмет для зелья.
– Разумеется, это означает, что реципиентом видения Пайлот должен стать ты.
– О’кей.
– То есть ты сам приготовишь зелье и сам выпьешь его. Оно как река, текущая через страну ее сознания, несущая ее память к тебе.
– О’кей, – повторяю я, но уже не так беззаботно.
– Тебе придется сделать надрез, из которого она будет вытекать, и стать ее новым вместилищем.
– Какой надрез?
– Для зелья нам нужна ее кровь. Много крови. Тебе придется выжать ее досуха.
– Что?
– Она все равно умирает, Натан.
Раньше я думал, что никогда не буду убивать людей. Помню, в детстве, слушая рассказы о том, как Охотники загоняют Черных Ведьм до смерти, я думал, что ни за что не стану так делать. Никогда никого не убью. И вот, в солидном возрасте полных семнадцати лет, я уже укокошил пятерых. И собираюсь убить шестую. А ведь Пайлот даже не пытается отнять у меня жизнь. Она сама умирает, и это я должен отнять жизнь у нее. Еще одна смерть на моей совести.
И мне становится страшно оттого, что я так мало думаю об этих людях, которых убил. Раньше я считал, что воспоминания о жертвах днями и ночами преследуют их убийц, а сам почти забыл о своих. Вот и надо вспомнить о них сейчас, частью в знак уважения, частью чтобы убедиться, что у меня все же есть чувства. Первая была в Женеве, Охотница, которой я сломал шею. Ее я хорошо помню. Потом была еще Охотница в лесу, та, которая быстро бегала; я убил ее, когда был зверем. Потом был Киеран, которого я совсем не уважаю. Еще двое в Испании. Первую я помню, она была в сухой лощине. Я убил ее ножом в шею. Вторая лежала под оливковым деревом. Под ним было столько оливок, что земли не видно. Их я хорошо помню: зеленые, крупные, зрелые, иные даже полопались и были похожи на большие зеленые кляксы. А вот Охотницу я помню хуже. Надо же, землю под ней помню, а ее саму нет!
