Посетитель, вытянув шею, заглядывал за шкаф и видел черно-белое фото на паспорт. «Девочка» напоролась на Сермягу в психбольнице, в дурдоме. Очень скоро она, дергая подбородком (рот у нее был с одной стороны крив) звонила в Сермягин звонок, и хозяин шел отворять на его глухие птичьи трели. Далее в ход шла катанка. Девочка оказалась «синячкой и вонючкой». Настал черед вибратора и фаллоимитатора. Это Гарик не поленился вывезти их из Москвы завернутыми в грязное махровое полотенце на дне томатной сумки Доси Шандоровича — все для Сермяги. Девочка попала под самосвал. Потом она приходила к Сермяге со словами: «Не верь, что меня нет. Не смей думать, что я не вернусь». Подбородок с кривым ртом снесло задним колесом. Поэтому слова извлекались из бульканья невыпитой водки. Между прочим, Данченко рисковал, затевая жонгляж вибраторами под носом именно этой девочки. Мужем ее сестры был тогда Алик «Альберт» Бейтаров. Человек безжалостный и бесстрашный, что видно по одним его срокам. Ни каторга, ни цыганская ширка, а до нее годами вливаемые в глотку пожарные струи бэцмана[12] с водярой не смогли растворожить его железную волю и молниеносный кулак.
Сермяга давно попал в поле зрения Альберта, но применяя особую магию держался смутно, не прорисовывался, выказывая четкие черты, необходимые хищнику, чтобы не спутать добычу при роковой случайной встрече. Неприятная встреча состоялась чорт знает где, когда, когда можно было умереть гомосексуалистом, ни разу не увидев гомосексуальной порнографии, то есть в семьдесят седьмом году, возле пивного ларька, где сейчас стоит огромная безобразная церковь, с колокольней формы собачьих яиц.
Вросшие в землю частные дома, сплошь одноэтажные, не загораживали жаркое июньское небо. Тень с иллюзией прохлады давала только стена мебельного магазина, ступеньки крыльца обсели мужчины в махровках и шведках. Опасались не того, что кончится пиво, а что бокалов не хватит, не во что набрать. Старшеклассник Данченко, зассатый с утра, сидел прямо на земле, свесив на волосатую грудь свою голову эмбриона, рядом обсыхали на солнце две пустые кружки. Альберт появился не один, скоро оценил положение и скомандовал тем, кто пришел: «Соберите бокалы». Один молодой подошел к Сермяге и спросил:
— Тебе бокал нужен?
— Я повторять буду, — донеслось из-под головы эмбриона.
Бейтаров мгновенно распознал врага и сволочь. По-волчьи щелкнув зубами, он резко обернулся и четко, словно вспарывая ветошь, произнес:
— А у тебя деньги есть, чтобы повторять? Болван…
Сермяга засопел, поднялся, и медленно шевеля шарнирами, упиздил вдоль трамвайной линии. Что если он специально обкуривает пальцы до этой вот желтизны, какая была у старой мелочи, а потом идет в условное место, где все из дерева под старину, и в одной доске предусмотрительно вынут сучок. В назначенный час к уборной подкатывает лимузин, вылезает банкир, заходит, просовывает в дырку хуй, и дядя Саша, не выпуская изо рта чинарь, теребит банкиру не хуже неродного отца. Пальцами, пожелтевшими от махорки. Доверяют же морякам обкуривать в плаванья трубки самых престижных марок…
Ну а все-таки, что насчет Каменного Гостя? Представим себе его, поднимающимся по ступенькам сермягиного подъезда, а за ней, словно в одержимом эротическим помешательством планетарии, летают вибраторы, фобосы и деймосы яичек, отражаясь в пропащих глазах девочки, что оказалась синячка и вонючка. А где-то под светофором дрожит, точно хвостом, выхлопною трубой палач-самосвал, готовый к исполнению приговора. А статуя, высоко поднимая цементные колени, одолевает ступенчатые этажи. Странное дело, истукан не дышит, но движется не так, как должны это делать бесплотные призраки, будто проплывая, не касаясь земли — он именно шагает, и от ударов его каменных подошв жужжат и дрожат железные прутья перил. Неожиданно дверь в каюту бесчинств дяди Саши распахивается, и на площадку выходит он сам, по обычному выражению, в состоянии не стояния. Столкнувшись с каменным чудищем, Сермяга качнулся не назад, а вперед, обдавая перегарищем холодный лик могильной тумбы. Еще одна необычная подробность — оба они почему-то кажутся одинакового роста. Гримаса пьяной ненависти сжимает сермягино лицо, глаза вылезают из орбит, брови становятся дыбом. Он сжимает пальцы в кулаки, но, сообразив, из чего сделан противник, тут же растопыривает пальцы пятернями. «Шо ты хотел? Ты — петух! Хуй понюхать?!» — звонко, несмотря на козьи ножки, с надрывом молодого Леннона выкрикивает Сермяга и, не дожидаясь ответа, обеими руками толкает гостя с лестницы, статуя теряет равновесие, отвесно валится вниз и, налетев головой на радиатор отопления, рассыпается грудой мелких обломков. Дядя Саша с похотливой улыбкой оттягивает трикотаж тренировочных, показывает отбитой башке истукана залупу, убирает ее обратно в штаны и скрывается за дверью, откуда слышны два женских голоса, один поет по-французски. Так завершается встреча сермяги с кладбищенским големом…
